Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Как долго он так проспал на полу, он не знал. Но он проснулся от звука ее голоса — угрюмого, монотонного, повторявшего его имя — говорившего его имя тихо, глухо, с задумчивой настойчивостью, так что Юджин сначала даже подумал, что это, должно быть, ему снится. Но она повторяла снова и снова, спокойно, настырно, совершенно одинаково, раз за разом, пока он не понял, что, вне всякого сомнения, он больше не спал. Что-то медленное, странное, немое забилось в нем могучим пульсом, он открыл глаза и посмотрел ей в лицо. Она наклонилась вперед еще больше и посмотрела на молодого человека с какой-то медленной, задумчивой пристальностью: ее сонное лицо было красным и теплым в отсветах огня, как цветок. И даже когда он посмотрел на нее в ответ, она продолжала сверлить его сонным, задумчивым взглядом и снова, не переставая, повторять его имя.

Он вскочил, сел и обнял ее, опустился рядом с ней на колени и прижал ее к себе, будто заключая в тисках безмолвного, невозможного желания. Он целовал ее лицо и шею, снова и снова; ее лицо было теплым от огня, кожа мягкой и гладкой, как бархат; он снова и снова нелепо густо покрывал поцелуями ее лицо со смесью дикой, невозможной страсти и ужасного чувства вины и стыда. Он хотел поцеловать ее в губы, но не смел это сделать: все то время, что он целовал ее, обнимал, прижимал к себе неуклюжей медвежьей хваткой, он хотел ее больше, чем когда-либо хотел какую бы то ни было женщину в его жизни, и в то же время чувствовал какую-то страшную непристойность своих прикосновений, как будто он нарушает девственность весталки или пытается изнасиловать монахиню.

Он не понимал, почему ощущал себя таким образом, в чем была причина этих бессмысленных чувств: вины, стыда, непристойности. Он уже познал так много проституток и случайных легких неразборчивых женщин, что мог бы подумать, что ему не составит труда заняться любовью с этой большой, неуклюжей, угрюмой девушкой. Однако все, что он мог сделать теперь, это обнять ее, неловко прижать к себе, бормотать ей что-то дурацкое и целовать ее теплое угрюмое лицо снова и снова.

Он пытался положить свою неуклюжую руку на ее грудь, но чувство стыда и неловкости захлестнуло его, и он убрал руку, вместо этого он положил ей руку на колено и просунул пальцы под юбку: теплая плоть ее ног как будто ударила его электрическим током, и он снова отдернул руку. И все время девушка ничего не делала: не предприняла ни единой попытки к сопротивлению, не оттолкнула его, просто оставалась с немой мрачной пассивностью в его объятиях. На ее лице тлела какая-то медленная угрюмая страсть, которую он не мог понять или определить. Он не знал, почему она. разбудила его, зачем она звала его по имени, какой смысл, какие чувства скрывались за ее задумчивым взглядом, ее бессловесной угрюмой пассивностью: отдавалась ли она ему, в конце концов, добровольно или нет.

Он не знал, почему он испытывал это чувство стыда, вины и неловкости, когда прикасался к ней. Это могло быть связано с тем естественным для нее благородством и величием в ее лице и в ее характере, которые делали какую-либо физическую фамильярность по отношению к ней почти немыслимой; это могло даже частично происходить от чувства социальной и классовой неполноценности — чувства, которое может считаться низменным и постыдным, но к которому молодые люди столь яростно чувствительны, чувства, которое знают и жестоко прочувствовали на себе все американцы, даже те, кто презрительно отрицают, что оно существует, на самом деле сами же ему и способствуют. Конечно, он временами горько осознавал «исключительность» девушки — то, что она принадлежала к «старой бостонской семье»: сказочно богатому, тщательно охраняемому, мощному и властному узкому кругу, он знал, что у такой красивой и желанной женщины, как Энн, наверняка было много возможностей выбирать среди богатых мужчин своего собственного класса, между тем как он сам был просто сыном рабочего человека.

Но, скорее всего, он знал, что больше всего на свете, то, что «зацепило» его сейчас, что одолело его своим очарованием, что наполнило его сердце тоской и невозможными желаниями и в то же время удерживало его от того, чтобы овладеть девушкой, — это была страстная и горькая загадка одной странной и прекрасной вещи, которая ворвалась в его жизнь и никогда не могла быть потеряна, никогда не могла быть забыта и была в то же время совершенно недоступна для обладания. Она называлась двумя простыми словами: «Новая Англия».

И когда это знание пришло к нему, он почувствовал самую большую любовь и ненависть, какую он когда-либо знал. Дикий, изрыгающий проклятия гнев, задыхающееся от ругательств разочарование и отчаяние захлестнули его. Он взял ее за руки и рывком поднял на ноги, он ругал и проклинал ее самыми горькими и жестокими словами. Она стояла тупо, пассивно, угрюмо, как прежде, не уступая и не сопротивляясь. Тогда он встряхнул ее, обнял и продолжал проклинать бессвязно в этом безумии желания и раздраженного стыда.

— Да посмотри же ты на меня, — он тяжело дышал и тряс девушку. — Скажи что-нибудь!.. Сделай что-нибудь!.. Не стой как проклятый деревянный индейский болван!.. Что, черт возьми, ты о себе возомнила?.. Почему ты решила, что ты лучше, чем все остальные?.. Энн! Энн! Посмотри на меня!.. Говори со мной! Да что же это?.. О, боже мой, черт бы тебя побрал, — сказал он с жестокой бессознательной иронией, которую ни один из них не заметил, — но я же люблю тебя!.. О, ты, большая, тупая, прекрасная бостонская сучка, — задыхался он влюбленно, — да поверни же ты хотя бы лицо ко мне и посмотри на меня. О, боже мой! Я это сделаю! Я сделаю! — пробормотал он яростно.

И тут Юджин в первый раз, с каким-то отчаянием, поцеловал ее в губы и, оглянувшись вокруг, как сумасшедший, и не зная, что он делает, поволок ее за собой к кровати.

— Ах ты, моя сладкая, немая, прекрасная шлюха из Бэк-Бэй, моя Энн, — воскликнул он торжествующе. — О, боже, я растоплю тебя, моя ледышка, я расплавлю весь твой лед, моя девочка, ей-богу, я отворю тебя! Ну, детка, чья же это рука, — начал он коварно, подняв ее длинную руку с каким-то медленным, раздирающим экстазом,