Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

и слегка укусил за плечо сзади, — а чья же это шея, а теплое личико, а угрюмый рот, а прекрасный запах? Чей же это прекрасный живот, дорогая моя? Белый, красивый, плодородный бостонский животик, — он продолжал говорить с каким-то злорадством, — он может запросто родить не меньше десятка детей, не так ли? Или эти большие, полные, длинные бедра, от талии до колена… Ах ты, плодородная, немая, непаханая земля, моя женщина, но я вспашу тебя, я засажу тебя своим семенем, — восклицал он торжествующе. — И чьи же это большие, глупые глаза, и длинные руки, и тонкие пальцы? Как же у тебя выросли такие тонкие, изящные руки? Ты же такая нежная, но большая, а руки у тебя — ну же! Дай мне свои руки! Такие маленькие, длинные пальцы, как у настоящей леди… — сказал он с мягким, убийственным желанием.

И вдруг почувствовал, как длинные пальцы девушки дрожат в его руке: сжал их крепче и ощутил ее страх и дрожь всего ее большого, медленного тела в его руках. Его вдруг пронзило дикое, безымянное чувство жалости и сожаления.

— О, Энн, не надо, — сказал он, схватил ее за руку и молитвенно сжал ее. — Не смотри так, не бойся! Ох, ну послушай! — отчаянно сказал он снова, обнял ее дрожащие плечи и начал пытаться успокаивать и утешать ее. — Пожалуйста, не делай этого, не надо дрожать так, не бойся меня!.. О, Энн, пожалуйста, не смотри на меня так! Я не имею в виду ничего плохого… Проклятье, мне так жаль, Энн! Ах-х! Ну же, все будет в порядке! Все будет в порядке! Я клянусь, что все будет в порядке! — бормотал он по-дурацки, держа ее за руку и умоляя ее, не зная, что говорит, сраженный болезненным чувством вины, стыда, ужаса и неловкости своего поступка.

Ее дыхание было трепетным, неуверенным; она задыхалась, глотая воздух коротко, быстро и сбивчиво, как испуганный ребенок; это и ее тонкие руки, ее длинные дрожащие пальцы, вид ее рук, таких странно и прекрасно тонких для такой крупной девушки, наполнили его невыразимой тоской раскаяния. Она начала говорить, запыхавшись, задыхаясь, отчаянно, а он вдруг обнаружил, что не менее отчаянно соглашается со всем, что она сказала, хотя не может расслышать или не понимает и половины!

— Мы не должны оставаться здесь, — задыхаясь, прошептала она. — Давай уйдем отсюда… Пойдем куда-нибудь… В любое другое место! Я должна поговорить с тобой. Я должна кое-что сказать тебе! — она отчаянно задыхалась. — Ты не понимаешь… Ужасная, ужасная ошибка! — бормотала она. — Надо тебе сказать, срочно, сейчас!.. Давай же! Пойдем!

— О, да, — конечно — куда скажешь, Энн. — Юджин охотно соглашался со всем, что говорила девушка; они принялись надевать шляпы и пальто, дрожащими руками, поспешно, и уже собирались уходить, когда вернулись Старвик и Элинор.

Старвик спросил их, куда они идут, они сказали, что тоже собираются на прогулку.

— О! — воскликнул он предельно безразличным тоном. И он, и Элинор наблюдали за покрасневшей, возбужденной, дрожащей и торопящейся парочкой с любопытством и проводили их возмущенными взглядами, но больше ничего не сказали.

Юджин и Энн ушли.

Пансион был погружен в молчание: все уже ушли спать, а когда Энн и Юджин вышли на улицу, везде было то же самое. Это была ночь, полная неподвижного, холодного мороза, и везде вокруг них разливалось странное, живое присутствие молчания и сна. Дома были закрыты ставнями и полны той внимательной таинственности, какой обладают дома в любом маленьком французском городке по ночам, казалось, на улицах больше никого не было. Некоторое время они быстро шагали в сторону железнодорожного вокзала, ничего не говоря, и их ноги резко топали по замерзшей земле, когда они шли.

Наконец, под одним из тусклых, нечастых уличных фонарей Энн остановилась, повернулась к нему и быстрым экзальтированным тоном, разительно отличавшимся от ее обычной угрюмой отрывистости, начала говорить:

— Послушай! — сказала она. — Мы должны забыть обо всем, что сегодня… обо всем, что случилось!.. Это была моя вина, — пробормотала она с какой-то глупой и отчаянной агонией совести, которая, подчеркивая ее прямоту, невинность и добропорядочность, выглядела как-то особенно жалобно трогательной. — Я не хотела провоцировать тебя, чтобы ты зашел настолько далеко, — наивно сказала она. — Я не должна была позволять тебе начинать!

— О, Энн, — возразил он, — но ты ничего не сделала! Это была не твоя вина! Ты не смогла удержаться, а на самом деле начал все я!

— Нет, нет, — бормотала она с угрюмым, несчастным упорством. — Это была моя вина… Я могла бы остановить тебя…

Она резко, чуть не плача, повернулась и снова зашагала прочь.

— Но, Энн, — заговорил Юджин с отчаянной убедительностью, догоняя ее. — Не принимай это так близко к сердцу… Не беспокойся об этом! Мы ничего плохого не сделали, честно, не сделали!

— О, — пробормотала она, не поворачивая головы, — это было ужасно! Я сделала с тобой что-то ужасное! Мне так стыдно… — бормотала она. — Это был гнилой, мерзкий поступок!

— Но ты не сделала ничего! — запротестовал юноша. — Это я один все начал!

— Нет, нет, — забормотала она снова. — Это я начала… Я не знаю почему… Но я не имела права… Просто есть что-то, чего ты не понимаешь!

— Но что это? Что это, Энн? — он не знал, то ли смеяться, то ли плакать над этой немой, глупой невинностью совести молодой жительницы Новой Англии, которая, как ему показалось, приняла случившееся так горько и близко к сердцу.

Она перестала шагать своими широкими шагами, остановилась под следующим уличным фонарем и, повернувшись, сказала ему сурово, отчаянно:

— Слушай! Тебе лучше забыть все, что произошло сегодня вечером… Я никогда не думала, что ты испытываешь такие чувства ко мне… Ты должен забыть обо мне… Ты никогда не должен больше думать обо мне так!

— Но почему? — спросил он.

— Потому что, — пробормотала она, — это неправильно… неправильно!

— Почему так?

Она не отвечала несколько секунд, потом, повернувшись, посмотрела ему прямо в глаза:

— Потому что, — сказала она тихо и прямо, — из этого ничего не может получиться… Я не испытываю к тебе никаких таких чувств.

Юджин какое-то время не мог ответить: ему показалось, что тонкая пленка льда вдруг образовалась вокруг его сердца.

— О, — сказал он, наконец, и спустя мгновение добавил: — А как ты думаешь, когда-нибудь потом ты можешь их испытать?

Она не ответила и быстро пошла вперед. Он снова догнал ее, взял за руку и развернул ее, чтобы встретиться с ней глазами, потом резко сказал;

— Отвечай мне! Потом ты можешь их испытать?

Ее лицо было искажено немым угрюмым страданием,