Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Очень хорошо, мой дорогой. Тебе решать. Если соблазны большого города оказались слишком притягательны для тебя, возвращайся же к ним, — она помолчала несколько секунд, а затем продолжила иронизировать: — Означает ли это, что мы не будем иметь чести наслаждаться твоим восхитительным обществом в нашей поездке?.. На самом деле, — коротко сказала она, — я хочу, чтобы ты определился, что ты собираешься дальше делать… Напряжение момента, дорогой мой, растет и делается совершенно невыносимым. Если ты хочешь подвести нас к своему трагическому решению мягко и постепенно, — продолжала она ядовито, — я прошу тебя рубить сплеча и не жалеть нас больше. В конце концов, — сказала она со злым сарказмом, — мы, наверное, сможем как-нибудь оправиться от такого шока… На самом деле я хотела бы знать, — повторила она резко, поскольку Юджин не отвечал, — если ты не собираешься ехать, мы возьмем кого-то еще, чтобы занять твое место, — нам нужен четвертый участник, чтобы покрыть некую долю расходов, — добавила она ядовито, — так что я хотела бы сразу знать твои намерения.

Он смотрел на нее с пылающим лицом и со знойно горячим уродливым гневом, переполнявшим его сердце, но, как обычно, ее ядовитое нападение было слишком быстро и внезапно для него. Прежде чем он успел ответить, пока его язык неумело ворочался, пытаясь выдать что-нибудь достойное, она быстро отвернулась и с презрительной гримасой попросила Старвика:

— Не будешь ли ты так любезен попытаться выяснить, каковы его намерения? Я не могу понять, чего он хочет. Судя по всему, — заключила она сочным, нарочито изумленным голосом, — судя по всему, твой юный друг лишился дара речи.

Она ушла, преисполненная самообладания и прекрасного терпения, как и всегда, за исключением двух ярких пятен разъяренного румянца на ее лице.

Когда она ушла, Старвик повернулся к нему и сказал спокойно, но обличающе:

— Ты должен ей сказать. Ты действительно должен, знаешь ли.

— Ладно! — быстро и горячо сказал он. — Вот я тебе это говорю сейчас. Я не еду.

Старвик ничего не ответил, потом тихо, устало и печально сказал:

— Мне очень жаль, Джин.

Его собеседник ничего не сказал, а просто стоял и смотрел на Старвика глазами, суровыми и уродливыми от переполнявшей его ненависти. Тихие слова Старвика, христианское смирение, с которым он их произнес, теперь ему казались не чем иным, как маской насмешливого высокомерия и гордыни, презрительной уверенности, выставленным напоказ знаком его безмерной удачи. С холодной, расчетливой ненавистью он посмотрел на изящное горло Старвика, на томную лень его мягкой, сладострастно стройной фигуры и снова с убийственной расчетливостью подумал: «Как легко было бы для меня открутить эту проклятую, мягкую шею с плеч! Как легко было бы схватить это проклятое, мягкое тело в руки и разорвать его! Переломать, будто гнилую палку, через колено! О, проклятый, мягкий, избалованный голем, иллюзия человеческого существа, воплощенная хитрость слов, нюансов и акцентов, ты — синтетическая имитация живого художника, проклятый чертов баловень эстетствующих женщин, болонка бостонских шлюх…»

Эти ужасные, нечистые слова сгущались в жаркую слепую жажду ненависти и убийства в его сердце и не давали ему покоя, как не давали и выразить удушливое невыносимое бремя его ненависти словами. Огонь злобы и убийства ярко горел в его глазах, превращал его руки в две дикие, мощные раздирающие лапы, в которых он, казалось, уже чувствовал плоть этого теплого, мягкого горла в удушающей хватке длинных пальцев. И это все время он чувствовал, что его безнадежно обманули, перехитрили, что Фрэнк победил его, откровенно сдавшись на милость его ненависти, что его победило нечто слишком тонкое, мягкое и хитрое, чтобы Юджин был в состоянии его понять и ухватить. Нечто такое, что, как теперь казалось, всегда будет его побеждать, чья непостижимая удачливость всегда будет помогать ему отбирать у Юджина то, что он хотел больше всего.

Тысячу раз он предвидел это. Тысячу раз он предвидел, как предвидят все молодые люди, приход врага. И он всегда представлял себе его в определенной форме, определенного вид. Всегда он приходил, вооруженный дерзостью и силой, под знаменем открытой угрозы, язвительного слова, насмешливого языка, тяжело занесенного кулака. Всегда он приходил, чтобы вселить ужас в сердце посредством неприкрытой угрозы и открытого хвастовства, чтобы попытаться разбить сердце и лишить мужества своего противника, насадить свое язвительное господство чужой жизни, насилия и жестокого мужества.

Этот воображаемый враг никогда не приходил украдкой, он всегда шел в лобовую атаку, и Юджин, как и любой молодой человек из всех когда-либо живших на земле, клялся, что будет готов к его приходу, встретит его яростно и без единой мысли об отступлении, и либо победит его, либо отчаянно ляжет мертвым, но не уступит неумолимому стыду позорного бесчестья.

И вот враг пришел, но не так, как Юджин когда-либо предполагал, не в том виде, как он себе когда-либо представлял. Враг пришел, не вооруженный жестокой мощью и открытым устрашением, и не ударил гордо во фронт. Он был тонкий, мягкий и бесконечно хитрый и ударил в такое место и таким образом, каким Юджин никогда бы не смог предвидеть. Враг пришел под маской друга, он пришел со словами похвалы, с признаниями, с гордой верой, с восхищением и смирением по отношению к Юджину. И придя таким образом и даже осыпая Юджина словами похвалы, гордости и веры в него, отнял у него то, чем он хотел обладать больше всего в жизни, и при этом, казалось, не собирался воспользоваться этим сокровищем сам и не хотел его, и не собирался заботиться о нем!

Старвик и Элинор снова поссорились: на этот раз потому, что Фрэнк тоже решил вернуться в Париж в тот день. Никто, кроме Элинор, не знал цели его поездки, и эта цель, какой бы она ни была, ей явно не понравилась. Когда Юджин вошел в столовую, чтобы в последний раз пообедать с ними, они яростно спорили, полностью забыв о сенсации, которую они производили среди шепчущих и заговорщически переглядывающихся стариков. Или, если они что-то и замечали, то оставались равнодушны ко всему этому: даже в своих ссорах они придерживались своей величественной, редкой, особой манеры поведения — манеры, которая все более и более предполагала, что вся остальная вселенная выступает лишь в качестве подходящего фона для тонких, романтических и сложных перипетий их собственных жизней и которая в своей удаленной, высокой отстраненности от жизни обычных людей предполагала отношения двух