Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Элинор с иронической серьезностью, — не забывай, что ты говоришь с невинной девицей из Бостона, штат Массачусетс, которая не знает, что ты там имеешь в виду, ты, чудовище! Разве ты не знаешь, — воскликнула она, — что мы, бостонские девушки, не можем начинать по-настоящему наслаждаться жизнью, пока кто-нибудь не сделает из нас честных женщин?

— В таком случае, — тихо сказал Старвик (его лицо снова покраснело от смеха), — я думаю, мы должны начать наслаждаться жизнью незамедлительно. Мне кажется, что другой человек уже позаботился о том, чтобы сделать из тебя честную женщину!

— Бог ты мой! — вскричала Элинор, откидываясь на спинку стула с еще одним взрывом сочного, внезапного смеха. — Бедный Гарольд!.. Я уж и забыла про него!.. Это именно то, что нужно, чтобы сделать это место поистине совершенным. Гарольд, который бы прямо сейчас вошел сюда, глядя на нас поверх своих роговых очков…

— Да, — сказал Старвик, — и твои отец и мать, замыкающие процессию и сверлящие меня, — задыхаясь, пробормотал он, — ужасно горькими взглядами… Знаешь ли, — сказал он, обращаясь к Юджину, — они очень скверно относятся ко мне — на самом деле, знаешь ли. Очевидно, — продолжал он, — что они рассматривают меня как беспринципного соблазнителя, который осквернил, — его голос снова задрожал от смеха, — который осквернил честь их единственной доченьки, — он произнес это слово нарочито в нос, так Забавно и сочно, что это заставило всех покатиться со смеху.

— Но на самом деле, — продолжал он серьезно, обращаясь к Элинор, вытирая свое покрасневшее от смеха лицо платком, — я уверен, что они именно так и думают обо всем этом. Когда твои мать и отец недавно приходили в студию и нашли меня там — родители Элинор были в то время в Париже, — твой отец смотрел на меня так же, как Коттон Мэзер мог бы смотреть на Казанову. Совершенно! Он действительно так себя вел, знаешь ли. Я уверен, он думает, что ты стала моей любовницей!

— Но, дорогой, — возразила Элинор воркующим игривым тоном, — почему бы мне не быть твоей любовницей?.. Ах, как это подло с твоей стороны! — с укором сказала она. — Я так хочу быть чьей-то любовницей… — Она повернулась к Юджину и комично запротестовала: — Ну разве не подлость? Я вас спрашиваю. Вот я, абсолютно прекрасная во всех отношениях благонамеренная женщина тридцати лет, воспитанная в Бостоне и проведшая там всю мою жизнь, с кучей разных преимуществ. Я была хорошей девочкой всю жизнь и всегда старалась сделать самое лучшее, что я могла, для всех… но как бы я ни старалась, — вздохнула она, — никто не помогал мне в моем главном жизненном стремлении, стать чьей-то любовницей. Ну скажите, это справедливо или нет? Я вас спрашиваю!

— Ничего подобного! — сказал Старвик укоризненно. — Прежде чем ты сможешь реализовать свое стремление, ты должна для начала получить соответствующую репутацию!.. Впрочем, — добавил он, кидая быстрый красноречивый взгляд на коварно шепчущиеся головы и лица стариков вокруг них, — я думаю, что ты уже ее зарабатываешь, причем очень быстро.

Они поднялись наверх, в комнаты, которые Элинор забронировала для них. Старвику полагались две удобные большие комнаты в одном крыле пансиона; в его гостиной в камине был устроен уютный дровяной костерок, который приятно, с вожделением потрескивал. Элинор также забронировала небольшую спальню для Юджина и большую комнату для себя и Энн. В комнате Энн в камине также весело горел прелестный дровяной костер.

Элинор и Старвик, очевидно, хотели остаться наедине, чтобы поговорить — они передали это остальным своего рода таинственной «мы-имеем-в-виду-больше-чем-говорим» неразговорчивостью, которая часто появлялась у них в течение всех этих недель. Они объявили, что собираются сходить на прогулку.

LXXXVI

Когда они ушли, Юджин приблизился к дверям Энн и постучал. Она не удивилась, увидев его, а просто угрюмо стояла в стороне, пока он не вошел, а затем закрыла за ним дверь. Потом она вернулась, села в кресло перед камином, наклонилась вперед, опершись на колени, и в течение некоторого времени тупо и угрюмо смотрела на потрескивающее пламя.

— Где остальные? — спросила она через некоторое время. — Они что, ушли?

— Да, — сказал он. — Отправились на прогулку. Они сказали, что их не будет около часа.

— Да, — цинично сказала она, — и они решили, что будет хорошо для меня, если ты и я останемся одни на некоторое время. Похоже, я такой великий человек, что для меня все просто обязаны постоянно что-то делать. Боже! — горько заключила она. — Я устала от того, что люди делают мне хорошо! Я сыта этим по горло!

Он ничего не ответил на это, и она больше ничего не сказала. Ее большое тело опиралось на локти, она продолжала, наклонившись вперед, смотреть исподлобья в огонь.

Он сел в другое кресло: наконец, через некоторое время и их обоюдное молчание, и его положение в кресле, и угрюмое выражение лица девушки сделались мучительно неловкими, несчастными и неудобными. Он резко встал, взял подушку с кровати, бросил ее на пол и лег плашмя рядом с креслом Энн, комфортно вытянувшись во весь рост, головой по направлению к танцующим языкам пламени.

Ощущения от огня, его потрескивающих искр, мягких вспышек и падения пепла с прогоревших углей и смолистого соснового запаха; и широкие старые доски пола, и тишина в доме, и немая тихая ночь на улице, и что-то очень домашнее в интерьере комнаты — все это, вместе с большим телом Энн, девушки из Новой Англии, склонившейся поближе к огню, угрюмой бессловесной целостностью ее благородного и прекрасного лица, и ее запахом, запахом крупной здоровой женщины, согревшейся у огня, все это наполнило его чем-то очень сильным, приятным и знакомым, чем-то скрытым в крови человека, чего он не чувствовал в течение многих лет, и теперь оно тихо, но мощно пробудилось. Оно заполнило его сердце, его кровь, его чувства умиротворением и уверенностью, сонной чувственной радостью и мощным пробуждением прежней чуткости восприятия, повторным открытием древнего верования, что чувственный покров жизни везде одинаков, что жизнь людей в этом маленьком городке во Франции такая же, как жизнь людей в том городе, откуда он родом, такая же, как жизнь людей повсюду на земле. И после Парижа — этого темного и чужого мира ночи, после другого континента, который он познавал уже несколько месяцев, это повторное открытие скрытой жизни, фундаментальной структуры большой семьи всей земли, к которой принадлежат вообще все люди, наполнило его спокойной уверенностью и радостью.

Энн не шевелилась; наклонившись вперед, опираясь на колени, она продолжала смотреть в огонь, и, глядя на ее