Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Это что-то, чего ты не понимаешь… Что-то, о чем ты не знаешь…

— Я тебя не об этом спрашивал. Ответь мне.

— Нет, — пробормотала она угрюмо. — Я не могу испытать к тебе никаких чувств… И никогда не смогу… — она повернулась с жалким выражением на лице и хотела было уходить.

Кольцо льда все утолщалось и сжималось вокруг его сердца, он снова догнал ее и снова остановил ее.

— Слушай, Энн. Ты должна сказать мне почему. Я имею право знать… — Она с несчастным видом покачала головой и отвернулась, но он поймал ее и потянул обратно к себе, сказав на этот раз более резким и повелительным тоном: — Нет, теперь я точно должен знать. Это потому, что… ты просто никогда не могла бы испытывать чувства к парню вроде меня… потому что ты никогда не думала обо мне таким образом?

Девушка не ответила, просто стояла и смотрела на него молча, с несчастным видом, наконец она отрицательно покачала головой:

— Нет, — сказала она. — Это не то.

Кольцо льда все время продолжало утолщаться, и казалось, что он потерял дар речи, но через некоторое время он выговорил:

— Ну, тогда это… это кто-то другой?

Она сделала неожиданное движение, мучительное, полное тоски и отчаяния и, повернувшись, попыталась уйти. Он схватил ее, притянул спиной к себе и сказал:

— Ответь мне, черт возьми! Это и есть причина?

Он долго ждал ответа, и девушка пробормотала его так тихо, что он едва расслышал.

— Да, — сказала она и вырвала руку. — Отпусти меня.

Он снова поймал ее и потянул обратно. Кольцо льда, казалось, замерзло, и в этом холодном окружении он чувствовал, что его сердце бьется, как отбойный молоток.

— Кто это? — спросил он.

Она не ответила, и он грубо встряхнул ее.

— Ты мне ответишь… Это кто-то, кого я знаю?

— Отпусти меня, — пробормотала она. — Я тебе не скажу.

— Клянусь Богом, скажешь, — сказал он хрипло, продолжая держать ее. — Кто это? Это кто-то, с кем ты встречалась на родине или нет?

— Нет! — закричала она, вывернулась с каким-то сдавленным всхлипом и помчалась вперед почти бегом. — Оставь меня в покое! Я тебе не скажу!

Внезапная вспышка интуиции, мгновенная вспышка понимания и ужаса резанула его, словно ножом. Его сердце, казалось, замерзло, его дыхание остановилось, он прыгнул к ней, как кошка, и, прижимая ее к себе, сказал:

— Энн! Посмотри на меня секундочку, — он взял ее пальцами за подбородок и грубо дернул ее лицо вверх. — У вас любовные отношения со Старвиком?

Долгий вой немой тоски и отчаяния вырвался из ее горла, девушка попыталась вырваться из его рук и, пока она пыталась освободиться, жалобно восклицала голосом, полным ужаса:

— Оставь меня в покое! Оставь меня в покое!

— Боже мой, да ответь же ты, черт бы тебя побрал! — прорычал он. — Это Старвик или нет?

Последним бешеным усилием она вывернулась и закричала, как раненый зверь:

— Да! Да!.. Вот, я тебе сейчас сказала! И что, ты доволен? Теперь ты оставишь меня в покое?! — рыдая и всхлипывая, она вслепую попыталась убежать от него.

Он снова побежал за ней, догнал ее и прижал к себе, но не чтобы обнять, а только чтобы удержать, остановить ее, как-то, как мог, успокоить дикие, тупые, жалкие страдания этого большого существа, которое попало в его собственное сердце и разорвало его, как нож. Он сам испытывал тошнотворный ужас — какой-то полный, парализующий ужас, какого он никогда не чувствовал раньше, он едва понимал, что делает и что говорит… Но зрелище страданий этого большого, онемевшего существа, бьющегося в скрытой горестной агонии, было больше, чем он мог вынести.

И, похолодев от страха, он начал бормотать распухшим языком:

— Да, но Энн, Энн!.. Старвик, Старвик!.. Это бесполезно! Все бесполезно! Господи Иисусе, какой позор! Какой позор! — ибо он вдруг понял, чем был Старвик и чем (хотя Юджин никогда не признавался себе в этом) Старвик стал, и он продолжал бормотать глухо: — Господи Иисусе! Какая жалость! Какой позор!

Он не осознавал, что говорит, осознавая только какое-то отвратительное коварное невезение, которое с такой жестокой и преднамеренной порочностью пустило жизни их обоих под откос, и страшную бесполезную утрату, потерю, которая извратила навсегда жизнь этого великолепного, плодовитого создания, и теперь оно будет приносить все свои силы, свою любовь, благородную целостность ее духа на алтарь бесплодного пустого ничтожества…

В тот момент он испытывал только одно чувство, подавляющее и невыносимое: стремление как-то успокоить ее, остановить, исцелить эту ужасную рану горя и любви, принести мир ее измученной душе, сделать хоть что-то, отдать свою жизнь, чтобы добыть что-нибудь такое, что даст ей немного покоя и утешения.

И он держал ее, гладя ее плечи и говоря снова и снова одни и те же дурацкие слова, не понимая толком, что говорит:

— О, все в порядке!.. Все в порядке, Энн! Не надо так печалиться, не надо так… У тебя все будет в порядке!

И в то же время он осознавал печально, ужасно, что на самом деле совсем не все в порядке, что все устройство и ткань их жизни была полностью, наперекосяк разрушена и разорвана, что была причинена боль слишком сильная, чтобы ее когда-либо можно было излечить, несправедливость слишком жестокая, смертельная, порочная, чтобы ее когда-либо можно было исправить.

Она была в его руках, уткнулась лицом в его плечо, положила свои тонкие, сильные и красивые ладошки ему на руки и держалась за него отчаянно; и там, в замерзшей, спящей тишине этой улицы в маленьком французском городке, девушка Энн хрипло, с горечью, ужасно рыдала, как какой-то большой раненый зверь; и все, что он мог сделать, это держать её в своих руках, пока последний разрывающий крик боли не выломался, не вырвался из ее горла.

Когда все закончилось и Энн затихла, она вытерла глаза и, глядя на него с немой мольбой, прошептала:

— Ты же не скажешь им? Ты ничего не скажешь Фрэнку об этом, да? Ты ведь никогда не позволишь, чтобы он узнал?

И, снова огорошенный дикой, раздирающей жалостью, больной от ужаса, от передавшегося ему ее собственного опустошающего ужаса, Юджин пообещал, что, конечно, ничего не скажет.

Они шли домой молча через замерзшие, спящие улицы. Вернулись в пансион они уже после полуночи: весь дом давно спал. Когда они пошли вверх по лестнице, часы начали отбивать время.

LXXXVII

Он не видел ее на следующее утро, пока не пришло время обеда. Все утро она провела в лесу гуляя