Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

зарождающимися в тусклом сером свете. Какой-то мужчина быстро шел по тротуару, опустив голову, засунув руки в карманы, — классическая фигура рабочего, как она выглядит, наверное, с самого сотворения мира. Они видели в утреннем, сером пробуждающемся свете, как официант, подвернув концы фартука, расставлял стулья, снимая их со столиков в кафе, а на светлых обитых кленовой доской фасадах баров и магазинов стали видны вывески: «Bière-Pâtisserie», «Tabac». Вдруг мимо них пролетела огромная, раскинувшая крылья громада Лувра, улицы залил серый робкий свет, и Юджин услышал тихий, горячий шепот Элинор:

— Слава богу!

И потом мост, снова Сена, пустые фасады старых зданий на набережных, обшарпанные, обращенные к свету, узкий переулок на Рю-Бонапарт, и, наконец, в тихой пустынной улочке, его отель.

Они попрощались быстро, торопливо, рассеянно, когда он вышел из машины, и уехали. Женщины не думали ни о чем, ни о ком другом сейчас, кроме Старвика — везунчика, драгоценного, редкого, уникального, всеобщего любимца. Полностью спеленутый тяжелыми одеялами, Старвик все еще лежал без сознания в сером свете, уронив голову на плечо Энн.

LXXXIV

Весь день Юджин проспал без сновидений, беззвучным глубоким наркотическим сном. Когда он проснулся, уже снова настала ночь. И это слияние ночи с ночью, истощающий, без сновидений сон, странный потрясающий кошмар прошлой ночи, быстрый калейдоскоп событий, которые переполняли его жизнь в течение последних двух дней, теперь придали этому короткому периоду его жизни навязчивую и тревожную отдаленность, а событиям, прошедшим перед этим, печальную окончательность безвозвратного времени. Внезапно он почувствовал, что его жизнь с Энн, Элинор и Старвиком была закончена и вскоре должна быть разрушена, по каким-то странным тревожным причинам (по каким именно — он не мог определить), он чувствовал, что он больше никогда не увидит их снова.

Он встал, оделся и спустился вниз. Он увидел старого Гели и его жену, дочерей, горничную Мари и маленьких консьержа с консьержкой: ему показалось, что они смотрели на него как-то странно, любопытно, с каким-то печальным жалостливым знанием в глазах, и безымянное немое волнение охватило его, сковав его сердце тупой болью. Он чувствовал то не имеющее названия опасение, которое чувствовал всегда, которое, возможно, чувствуют все люди, когда они уезжают на день или два, а потом возвращаются. Это было предчувствие плохих новостей, какого-то неизвестного несчастья, он хотел было спросить их, не приходил ли кто к нему — не зная, кто может прийти, не получили ли они сообщение для него — не зная, кто может послать ему это сообщение… Почти лихорадочная энергия так и требовала от Юджина вытрясти из них всех, что за неизвестное бедствие постигло его в его отсутствие. Но он ничего не сказал, хотя ему по-прежнему не давало покоя нечто похожее на странный, тревожный взгляд в их глазах — взгляд, который, как он думал, он часто наблюдал у разных людей, который, казалось, говорил о тайных знаниях, бесчеловечной химии, каком-то единении человеческих жизней, в котором его собственная жизнь была чужой. И он, встревоженный, поспешил на улицу.

Снаружи улицы были мокрыми от тумана, старые булыжники сияли тусклым влажным блеском, сквозь туман тускло горели фонари, и только слышны были быстрые и невидимые в тумане пролетающие мимо такси, пронзительно сигналящие кому-то.

И тут все было призрачным и неземным: улицы Парижа казались незнакомыми Юджину, как будто он снова увидел их после многих лет отсутствия, или снова прошелся по ним после долгой и тяжелой болезни.

Он поел в небольшом ресторанчике на Рю-де-ла-Сен, и, встревоженный мрачными огнями, высокими старыми домами и пустыми улицами Латинского квартала (единственный звук, который можно услышать там, это звук быстро пролетающего разъяренного маленького такси, спешащего через эти узкие переулки к мосту через Сену), и колоссальным сиянием, и весельем ночи, он наконец оставил этот темный квартал, который, казалось, воплощал в себе неспокойное одиночество, одолевавшее его. Юджин перешел через мост и провел остаток вечера за чтением в одном из кафе рядом с Лувром.

На следующее утро, когда он проснулся, его ждала записка, переданная пневматической почтой. Она была от Элинор, и там было написано:

«Дорогой мой, где ты? Ты все еще не оправился от нашего великого разврата, или внезапно решил дать нам от ворот поворот, или что-то случилось? Ожидание ужасно… Скажи же нам, что это не так, и приходи пообедать сегодня с нами в половине первого, хорошо? Мы будем ждать тебя в студии. Элинор». Ниже круглым, почти детским почерком было приписано; «Мы хотим увидеть тебя. Мы скучали по тебе вчера. Энн».

Он перечитывал эту краткую, небрежную записочку снова и снова, он смеялся торжествующе, размахивал кулаком в воздухе и снова читал. Вся старая невозможная радость немедленно возродилась в его душе. Он подошел к окну и выглянул: лимонный солнечный свет падал на древние бледные стены, крыши и трубы Парижа: все сверкало и говорило о здоровье, надеждах, славной работе и не менее славном утре (и все потому, что две девушки из Бостона, Новой Англии, написали ему записку!)

Он держал тонкую бумагу пневматической почты нежно, как если бы это был священный пергамент, слишком старый и драгоценный для грубого обращения, он даже поднес ее к носу и понюхал. Ему казалось, что вся тонкая, чувственная женственность двух женщин была сосредоточена в ней: соблазнительный и захватывающий аромат, неосязаемый и божественный, как аромат цветка, который их жизни, казалось, излучали, давая всему, кого и чего они касались, ощущение триумфа, радости и нежности. Он прочитал одну простую строчку, которую Энн написала ему, как если бы это была поэзия, полная призрачной магии: ее ровный, прямой, бесцветный и монотонный голос звучал в этой строчке, как если бы она сама прочитала ее, он прочитал под ее простыми словами тысячу похороненных значений — нежность глубокого, простого и безъязыкого духа, чьи чувства были слишком глубоки для языка, который просто не имел слов, чтобы выразить их.

Когда он добрался до студии, то обнаружил, что две женщины ждали его, а Старвика не было. Энн была тихой, прямой и простой, как обычно, Элинор отчаянно веселилась, но под ее веселостью он сразу почувствовал глубокое, беспокойное возмущение, усталое волнение, которое неприкрыто и явно светилось в ее глазах.

Они рассказали Юджину, что по возвращении из Реймса Старвик покинул студию, чтобы встретиться с Алеком, и с тех пор его не видели. От него не было вестей ни в ту ночь, ни на следующий день, и сейчас, на второй день после его исчезновения, их уже всерьез