Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Это был молодой человек не более чем тридцати лет, несколько выше среднего роста, с тонкой, нервной, суетливой фигурой и тонкими, острыми галльскими чертами лица. Это было очень приятное и интересное лицо, отражавшее острый циничный ум, тонкие губы постоянно складывались в ухмылку, отражая остроумное и вежливо циничное недоверие, присущее его народу. Его голос, его тон, его манера — все в его поведении красноречиво отображало это типичное французское качество — недоверие. Качество это, впрочем, всегда проявлялось безупречно вежливо: молодой человек поднимал свои острые брови и вежливо говорил: «Ну, если вы есть так думать…» — принимая все ему сказанное обходительно и уклончиво, но без согласия.

Он был одет так, как одевались многие молодые французы в этот период: в стиле, который каким-то образом объединял зловещую суровость индейцев племени апачи с довольно безвкусными и дешевыми тенденциями текущей моды. Его одежда была аккуратной, но дешево пошитой, он носил слегка порванную фетровую шляпу с широкими полями, по французской моде загнутую вверх по бокам, пальто с накладными плечами, отрезное по талии, брюки такие короткие и узкие, что они едва прикрывали верх его ботинок. Кроме того, на нем были гамаши и довольно кричащих цветов шарф, который он завязал свободно, на манер галстука, и который, таким образом, скрывал его воротник и рубашку. Наконец, когда он курил сигарету, то выдыхал дым медленно, томно, с многозначительным видом, прикрыв веками глаза, жестоко и горько сжимая свои тонкие губы, которые и придавали его острому лицу с резкими чертами зловещее выражение индейца апачи.

Старвик же кричал высоким пьяным голосом, полным страстной уверенности:

— Но да! Да! Да! Вы великий человек! Потрясающий человек! Вы мне нравитесь чрезвычайно!

— Я рад, — сказал француз вежливо, сопровождая свои слова еще одним почти незаметным движением плеч.

— Ну да! Вы… ты теперь мой друг! — продолжал кричать Старвик визгливо и страстно. — Я люблю тебя, ты должен выпить со мной!

— Ну, если вы так хотеть, то конечно, — любезно согласился француз. Обращаясь к грязному потрепанному бармену, который продолжал сверлить их взглядом темных недоверчивых глаз, он сказал жестким, резким голосом:

— Une fine![102] А вы, мсье? — молодой человек вопросительно повернулся к Юджину. — Я думать, вы тоже желаете выпить еще?

— Ну нет, спасибо, — в его стакане еще оставался напиток. — Мы… знаете ли… оба уже немножечко выпили.

— Да я, знаете ли, вижу, — вежливо сказал француз, но на его тонких губах быстро промелькнула циничная усмешка, не нуждающаяся в переводе. Подняв бокал, он вежливо произнес: — A votre santé, messieurs![103] — и выпил.

— Смотри! — закричал Старвик. — Теперь ты наш друг, и ты должен называть нас по именам. Меня зовут Фрэнк, его Юджин… А тебя как зовут?

— Меня зовут Алек, — сказал молодой француз, улыбаясь. — Вот так меня зовут.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Старвик восторженно. — Это имя просто шикарное… Прекрасное имя! Алек! Ecoute![104] — сказал он грязному бармену с уродливыми глазами. — Жи па-анс… Я… это… Je pense qu'il faut… encore du cognac[105], — уже совсем пьяно вещал он, делая смущенные и жалкие жесты руками, — encore du cognac, s'il vous plaît![106] — Бармен тихо и угрюмо наполнил три стакана из бутылки на стойке, и Старвик обратился к Алеку, крича с опасно пьяным весельем: — Коньяк нав-всегда, Алек, Алек! Коньяк для тебя… и меня, и всех нас… навсегда! Ничего, кроме пьянства, славного пьянства, божественного поэтического пьянства навсегда!

— Если вам это есть нравиться, — сказал Алек, с вежливым и уступчивым видом пожав плечами. Он поднял свой стакан и выпил.

Было уже четыре утра, когда они покинули это место. Рука об руку они, шатаясь, выползли на улицу; Старвик висел на Алеке и пьяно кричал:

— Nous sommes des amis! Nous sommes des amis étemels! Mais oui! Mais oui![107]

Вся темная, тихая улица отдавалась звоном, повторяя эхо его пьяных протестов:

— Alec et moi — nous sommes des frères! Nous sommes des artistes![108] Нас ничто не сможет разлучить! Non — jamais! Jamais![109]

Такси, которое поджидало в темноте через несколько домов от них, теперь быстро подъехало и остановилось перед ними на обочине. Энн и Элинор были внутри. Элинор открыла дверь и ласково позвала:

— Фрэнк, полезай же в такси: мы едем домой!

— Mais jamais! Jamais![110] — завопил Старвик истерически. — Я никуда без Алека! — Мы братья, друзья, у него… это… душа поэтическая!

— Фрэнк, не будь идиотом! — Элинор говорила тихо, но со звонкой властностью. — Ты пьян, полезай в такси, мы едем домой!

— Mais oui! Je suis ivre![111] — кричал он. — И я всегда буду пьян! Ничего, кроме пьянства навсегда для Алека и меня!

— Послушайте! — обратилась Элинор тихим, приятным голосом к французу. — Не будете ли вы так любезны, пожалуйста, оставить его сейчас? Он пьян, он не знает, что он делает, он действительно должен ехать домой.

— Ну конечно, мадам, — сказал Алек вежливо, — я уже ухожу.

Он повернулся к Старвику и принялся убеждать его тихо, с тонкой, обаятельной улыбкой;

— Я думать, Фрэнк, для вас это есть быть лучше, если вы идете домой сейчас, non? Не так ли?

— Ну нет! Ну уж нет! — страстно верещал Старвик. — Я никуда не поеду без Алека… Алек! — кричал он, сжимая нового друга в объятиях с пьяным отчаянием. — Ты не можешь… ик! уйти! Ты не должен уходить! Ты не можешь вот так оставить меня!

— Завтра, может быть, — сказал Алек, улыбаясь. — Это есть быть лучше, если мы идем встретиться завтра? Я думать, тогда вы чувствовать себя более лучше!

— Нет! Нет! — закричал Старвик упрямо. — Сейчас же! Сейчас же! Алек, ты не можешь оставить меня! Мы братья, мы должны рассказывать друг другу все… Ты должен показать мне все, что ты знаешь, все, что ты видел, и ты просто обязан… Научить меня курить опиум, взять меня туда, где курят опиум… ну в этот… притон. Алек! Алек! J'ai la nostalgie pour la boue…[112]

— О, Фрэнк, брось говорить всякую чушь, как пьяный идиот! Садись в машину, мы едем домой…

— Ну нет! Ну уж нет! — продолжал бредить Старвик высоким пьяным голосом. — Алек и я будем вместе, он обещал взять меня в те места, что он знает… чтобы показать мне темные тайны… На дне…

— О, Фрэнк, ради