Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

даже почти не замечал происходившего. Сосредоточенный только в себе самом, он все занимался созерцанием своего пустого, ничтожного я, которое казалось ему неизмеримою пропастью. Как трогательно умеет он рассказывать об этом печальном состоянии своем! «Ничего не вижу я ни перед собою, ни позади себя, – восклицал он, – кроме бесконечно долгой ночи, среди которой я нахожу себя в полнейшем одиночестве. У меня остается только одно ощущение – ощущение виновности моей, которое лишь издали является мне безобразным привидением. И тут нет ни высоты, ни глубины, ничего впереди, ничего позади – никаким словом выразить даже нельзя это постоянно одинаковое состояние. Случается, что, измученный этою инерцией, я восклицаю иногда: „Вечно! Вечно!“ – и это странное, непостижимое слово кажется мне ясным и отчетливым сравнительно с моею внутренней тьмой. Никакой божественный луч не проницает этот окружающий меня мрак – я проливаю постоянно слезы для одного себя и только о себе. Ничто не может быть более жестоким для меня, как дружба и любовь, ибо только одни они способны заставить меня желать, чтобы окружающие меня явления обратились в действительность. Но и эти оба привидения выступили из окружающей меня бездны только затем, чтобы пугать меня, чтобы похитить у меня даже и дорогое для меня сознание чудовищности моего существования». Надо его послушать, – продолжал врач, – когда он так-то в минуты искренности изливает свое сердце; мне случалось быть до слез тронутым. Если порою какое-нибудь обстоятельство вынуждает его сознать, что протекло известное время, то он бывает сначала очень этим изумлен, а потом снова начинает считать перемены, производимые временем во всем окружающем его, только кажущимися. Однажды вечером пропел он нам песню о своих седых волосах; мы все, сидя около него, заливались слезами.

– Ах, достаньте мне, пожалуйста, эту песню! – сказал Вильгельм.

– Однако ж не случилось ли вам, – спросил Ярно, – открыть чего-нибудь о том, что он называет своим преступлением? Не узнали ли вы, почему носит он такое странное платье? Почему так странно вел он себя во время пожара и с такою яростью отнесся к ребенку?

– О предыдущей судьбе его можно только догадываться, задавать ему о ней непосредственные вопросы было бы противно нашим основным правилам. Так как мы заметили, что он воспитан в католических правилах, то и думали было доставить ему некоторое облегчение при помощи исповеди, но он всякий раз, как мы старались свести его с духовником, как-то очень странно держал себя и видимо старался удалиться. Но дабы хоть до некоторой степени удовлетворить вашему желанию знать о нем хоть что-нибудь, я, по крайней мере, открою вам наши предположения. Юность свою провел он в сословии духовном – вот почему, кажется, и носит он бороду и длинное одеянье свое. Наслаждения любви оставались ему неизвестны в течение большей части жизни его, только уже в очень зрелых летах он вошел в любовные сношения с одной близкой своей родственницей, и ее-то смерть, в то время как она произвела на свет несчастный плод их любви, была окончательною причиною его помешательства. Главным пунктом здесь является убеждение в том, что он всюду приносит несчастие и что ему предстоит умереть из-за невинного мальчика. Сначала он опасался Миньоны, прежде чем узнал, что она девочка, а тут уж стал бояться Феликса, и так как он при всем своем несчастии чрезвычайно привязан к жизни, то его неистовство по отношению к ребенку, кажется, от этого именно произошло.

– Какая же у вас есть надежда на его выздоровление? – спросил Вильгельм.

– Он хоть и медленно, но все же подвигается вперед, а не назад. Он ведет притом довольно аккуратно свои определенные занятия, и мы приучаем его к чтению газет, которых он теперь уж начинает ожидать с все большим и большим нетерпением.

– Мне очень интересны его песни, – сказал Ярно.

– Я могу вам сообщить многие из них, – сказал врач. – Старший сын священника, который привык записывать проповеди со слов своего отца, успел украдкой от старика записать многие строфы его песен и таким образом из отдельных отрывков составить некоторые целиком.

На другое утро Ярно пришел к Вильгельму и сказал ему:

– Вы должны нам оказать услугу. Лидию необходимо удалить отсюда на некоторое время: ее горячая и, можно даже сказать, неуместная любовь и страстность много мешают выздоровлению барона. Его рана, хотя при его сложении и не опасная, все же требует спокойствия и тишины. Вы уж видели, как Лидия его мучает своею порывистою заботливостью, своими опасениями и неиссякаемыми слезами и… Ну, одним словом, – добавил он после некоторого молчания, посмеиваясь, – медик положительно требует, чтобы она на некоторое время оставила дом. Мы ее уверили, что одна из ее лучших подруг должна остановиться здесь поблизости, что она хочет с нею видеться и ожидает ее каждую минуту. Она дала себя уговорить и согласилась на поездку к нашему судье, который живет отсюда всего на все в двух часах пути. Судья уж извещен нами обо всем и станет сердечно сожалеть, что госпожа Тереза вот только что успела уехать, он даже обнадежит ее, что подругу ее еще можно нагнать. Лидия поедет за ней следом и, если посчастливится, ее и повезут из одного места в другое. Наконец, если уж она станет на том настаивать, чтоб вернуться домой, ей не следует противоречить, нужно только воспользоваться ночью – кучер у вас будет ловкий парень, с которым нетрудно сговориться. Вы сядете с нею вместе в карету, займете ее беседою и станете управлять всем этим делом.

– Вы мне даете очень странное и затруднительное поручение, – заметил Вильгельм. – Вы знаете, какое впечатление производит на каждого вид терзаний преданной любви, а тут я сам должен служить орудием их? Мне еще в первый раз в жизни случается прибегать к такому обману. Я всегда думал, что нас слишком далеко может повести стремление обманывать хотя бы даже и с доброй, с полезной целью.

– А ведь вот мы не можем воспитать детей иначе, как обманывая их постоянно с этою целью, – отвечал Ярно.

– Ну пускай бы еще с детьми, – сказал Вильгельм, – ведь мы это из любви к ним и из осторожности делаем, но в отношении к нашему ближнему, которого мы не всегда расположены щадить, это могло бы быть опасно. Не думайте, однако же, – продолжил он по некотором размышлении, – чтобы я на этом основании отклонил от себя поручение. При моем почтении к вашему уму, при моем расположении к вашему замечательному другу, при живейшем желании ему выздоровления, какими бы средствами ни было оно достигнуто, – при