Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

что во многих отношениях при управлении моими имениями не могу обойтись без помощи моих поселян и что потому сам должен я строго настаивать на поддержке известных прав моих, но я вижу также, что некоторые другие обстоятельства хотя и очень выгодны для меня, однако же я могу без них обойтись и от некоторых из числа их избавить моих поселян. Ведь мы же не всегда еще теряем в том случае, когда от чего-нибудь отказываемся. Разве я не гораздо лучше отца моего пользуюсь моими имениями? Разве я еще более не увеличу доходы мои? И неужели же должен я один наслаждаться этим возрастанием моих выгод? Разве не должен я часть этих выгод, данных нам обширным образованием и прогрессом, уступить тому, кто вместе со мною и на меня работает?

– Да уж так человек создан! – воскликнул Ярно. – И я себя не браню, если и сам грешу в этом отношении. Человеку все хочется к себе привлечь, чтобы всем владеть и распоряжаться по усмотрению своему, и поэтому ему редко кажутся дельно затраченными те деньги, которые не он сам и не на себя затрачивает.

– О да! – отвечал Лотарио. – Мы бы многое могли отделять от своего капитала, если бы менее произвольно стали обращаться с процентами его.

– Одно, что я должен вам напомнить, – сказал Ярно, – и почему бы именно я не советовал вам теперь же приступать к переменам в ваших имениях и вследствие чего вы, по крайней мере, должны из-за них проиграть, в данную минуту, – это те долги, которые еще есть на вас и уплата которых вас еще несколько стесняет. Я бы советовал вам отложить исполнение вашего плана до тех пор, когда вы совсем очиститесь от долгу.

– А в это время предоставлять пуле или кровельной черепице возможность навеки уничтожить результаты всей моей жизни и деятельности!.. О, друг мой! – продолжал Лотарио. – Ведь в том-то и заключается главная ошибка образованных людей, что они все могут обратить в пользу известной идеи и очень мало или почти ничего не сделать по тому или другому предмету. Зачем мне было долги делать? Зачем я разошелся с дядей, зачем так долго предоставлял сестер своих на волю судьбы – зачем, если не ради известной идеи? Мне вот хотелось действовать в Америке, за морем думал я быть полезным и нужным, и если то или другое действие не было окружено тысячей опасностей, то уже казалось мне незначительным, недостойным меня. О, как изменился с тех пор мой взгляд на вещи и как мне дорого, как ценно стало все близкое!

– Я очень хорошо помню письмо, полученное мною от вас еще из-за моря, – сказал Ярно. – Вы писали мне: «Я возвращусь и в собственном доме моем, в моем собственном саду, в среде близких скажу: „Моя Америка – здесь или нигде!“»

– Да, друг мой, и я все еще то же самое твержу и все еще браню себя за то, что я здесь не настолько деятелен, насколько был деятелен там. Для каждого более или менее ровного и спокойного существования нужен нам только разум, и им только мы и руководимся, так что наконец перестаем и замечать то чрезвычайное, которого требует от нас каждый день жизни, и если даже признаем его, то все же находим себе тысячу извинений, чтобы избавить себя от него. Разумный человек очень много значит сам для себя, но для общей пользы значит он немного.

– Мы не стараемся близко всматриваться в разум, – сказал Ярно, – и потому признаем все чрезвычайное большею частью за бессмысленное.

– Да, и отчасти именно потому, что люди все чрезвычайное считают выходящим из ряда обыкновенных событий. Так вот и зять мой отдает все свое имение, насколько оно принадлежит ему, монашеской общине и думает этим спасти свою душу. Пожертвуй он только ничтожной частью своих доходов, то он бы уж мог многих людей осчастливить и жизнь их обратить в настоящее блаженство. Но редко бывают наши пожертвованья действительны: мы тотчас же готовы бываем удержать за собою то, что собирались было отдать. Не по решимости, а из отчаянья отказываемся мы от того, чем владеем. В последние дни, я сознаюсь, граф у меня из головы не выходит, и я твердо решился сделать по убеждению то, к чему его побуждает боязливое сумасбродство. Не хочу ожидать моего выздоровления – вот тут все бумаги по этому делу, их нужно только перебелить. Возьмите для этого к себе судью в помощники, да и гость наш поможет вам тоже. Вы не хуже меня знаете, в чем тут дело, и я остаюсь на своем. Выздоровею или умру, это все равно – я хочу иметь возможность воскликнуть: «Здесь или нигде – гернгутерство!».

Когда Лидия услышала, что друг ее говорит о смерти, она бросилась на колени перед его постелью, повисла на руке его и горько заплакала. Вошел хирург, Ярно подал бумаги Вильгельму и вынудил Лидию удалиться.

– Ради самого Бога! – воскликнул Вильгельм, обращаясь к Ярно, когда они остались одни в зале. – О каком это графе он говорил? Какой это граф поступает в монастырь?

– А тот, который вам очень хорошо известен, – ответил Ярно. – Вы были тем самым привидением, которое заставило его обратиться на путь благочестия, вы тот самый злодей, который приводит милую жену его в такое положение, что она не находит ничего лучшего, как следовать примеру своего мужа.

– И она – сестра Лотарио? – вскричал Вильгельм.

– Конечно.

– И Лотарио знает?

– Все.

– О, дайте же мне возможность поскорее бежать отсюда! – вскричал Вильгельм. – Как мне к нему явиться? Что он может сказать?

– А то, что никто не должен поднимать камень против своего ближнего и никто не должен сочинять длинных речей для пристыжения других, а лучше бы сделал, если бы на себя обернулся.

– Так вы и это знаете?

– Как и многое другое, – сказал, посмеиваясь, Ярно. – Но на этот раз я уже вас не выпущу из рук так же легко, как в прошлый раз, да и вам уж нечего бояться меня как вербовщика. Я уж не служу более в военной службе, да если бы и служил, так не сыграл бы над вами этой злой шутки. С той поры, как мы с вами не видались, многое успело перемениться. По смерти моего принца, моего единственного друга и благодетеля, я удалился от света и стал избегать всех светских отношений. Я охотно способствовал всему, что находил разумным, высказывался прямо, если находил то или другое пошлым, и все без умолку