Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

красивой и привлекательной и, по-видимому, готовится сдержать это обещание, она при этом и очень занята своей наружностью и даже ребенком уже умела наряжаться так, что ее одежда бросалась в глаза. Не могу забыть, с каким удовольствием она, еще будучи ребенком, смотрелась в зеркало, когда она в первый раз надела нитку прекрасных жемчугов, которую мне завещала мать, а я подарила ей.

Присматриваясь к этим различным наклонностям, я с удовольствием подумывала о том, как все, чем я владею, будет разделено между ними после моей смерти и снова оживет вместе с ними. Я видела, что охотничье ружье отца моего уже давно вновь странствовало на спине моего племянника по полям и лесам, видела, как из отцовской охотничьей сумки он доставал подстреленную им птицу. Я видела, как весь мой гардероб при пасхальной конфирмации выходил из церкви, перешитый на каких-то девочек, и как скромная дочка бюргера, разодетая в лучшие наряды мои, вступала в церковь в день своей свадьбы. Наталия особенно любила обшивать таких детей и заботиться о нарядах честных, но бедных девушек, хоть и не выказывала ни любви, ни даже какого-либо стремления привязаться к какому-нибудь видимому или невидимому существу, как оно бывало со мною в юности. И когда я при всем этом думала, что младшая сестра ее в тот же самый день должна будет надеть мой жемчуг и бриллианты ко двору, я начинала спокойно смотреть на все, чем я владела, как на тело мое, которому тоже со временем суждено было возвратиться туда, откуда оно пришло.

Детки подросли и, к великому удовольствию моему, стали здоровыми и прекрасными созданиями. Я терпеливо сношу, что дядя старается держать их от меня подальше, и редко видаюсь с ними и у себя, и в городе. Один замечательный человек, которого считают французским священником, хотя и мало имеют о нем вообще положительных сведений, занимается присмотром за всеми детьми, которые получают воспитание в разных местах.

Я сначала было не могла заметить никакого определенного плана в этом воспитании, пока мой друг врач не открыл мне, что аббат сумел убедить дядю моего в необходимости сообразоваться с желанием и наклонностями человека, если хочешь дать ему действительно хорошее воспитание, почему и следует доставлять ему возможность скорейшего достижения цели его желаний и удовлетворения его наклонностей, дабы человек мог, совершив ошибку, заметить ее ранее, а достигнув действительной цели, посвятить себя всего своей деятельности. Желала бы я, чтобы этот странный опыт мог удасться, – при таких прекрасных природных наклонностях это, быть может, и возможно. Но я никак не могу простить только одного этим воспитателям: они стараются удалить от детей все, что бы могло заставить их оглянуться на самих себя и повести к сближению с невидимым, единственным верным другом нашим. Да, меня часто досадует в дяде именно то, что он считает меня с этой стороны опасною для детей. Видно, никто не умеет быть терпимым в практических отношениях! Даже и тот, кто уверяет, будто каждому предоставляет полную свободу, все же старается удалить от деятельности тех, которые с ним расходятся в убеждениях.

Удаление от меня детей на этом основании тем более печалит меня, чем более я убеждаюсь в полнейшей реальности моей веры. Почему же не признавать божественного происхождения веры, почему не может она основываться на истинном и действительном предмете почитания, когда мы видим в то же время, как сильно сказывается ее практическое влияние? Ведь если только практическим путем мы можем удостовериться даже и в нашем собственном существовании, то почему же тем же самым путем не удостовериться в присутствии того Существа, которое руководит ко всему доброму и прекрасному?

Неужели одними только свойствами человеческой натуры, которой испорченность я так глубоко изучила, можно объяснить себе то, что я постоянно иду вперед, никогда не пячусь назад, что все действия мои более и более начинают согласоваться с той идеей, какую я себе составила о совершенстве, что мне день ото дня все легче и легче становится делать то, что я считаю справедливым, несмотря на всю слабость моего тела, которое отказывается мне служить?

Я почти не помню ни одной заповеди, ничто не является мне в форме закона – какое-то влечение руководит мною и постоянно ведет меня к добру, я свободно следую моему настроению, не зная ни ограничений, ни раскаянья. Слава богу, что я сознаю, кому именно обязана я этим счастьем, и что я со смирением могу помышлять об этих преимуществах моих! Ибо мне уже нечего бояться, что я возгоржусь когда-нибудь своими силами: я давно уже узнала, какие чудовища могут возрастать и питаться в груди каждого человека, если им не руководит и не хранит его Высшая Сила.

Седьмая книга

Глава I

Весна была в полном цвету. Ранняя гроза, собиравшаяся в горах, разразилась страшною бурею, дождь ручьями побежал в долины – солнце снова проглянуло во всем блеске из-за туч, и на сером небе появилась прекрасная радуга. Вильгельм ехал как раз навстречу ей и смотрел на нее с особенной грустью.

– Ах! – сказал он самому себе. – Видно, всегда бывает суждено лучшим краскам жизни являться нам только на темном грунте! Видно, всегда должно падать каплям, когда мы в восторге! И ясный день бывает не лучше пасмурного для нас, если мы на него смотрим равнодушно, а что же может волновать нас более скрытой надежды, что прирожденная склонность сердца нашего отыщет, наконец, себе предмет, достойный ее? Нас трогает рассказ о всяком добром деле, вид всякого гармонически сложившегося целого: мы при этом чувствуем, что мы здесь не совсем на чужбине, мы начинаем думать, что приближаемся к той отчизне, к которой нетерпеливо стремится все, что в нас есть лучшего.

Между тем его успел нагнать какой-то пешеход, который присоединился к нему. Быстрым шагом шел он долгое время рядом с лошадью Вильгельма и после разных обыденных разговоров сказал:

– Если я не ошибаюсь, то я уже видел вас где-то.

– Да, и я вас тоже припоминаю, – отвечал Вильгельм. – Да не с вами ли это мы как-то вместе катались на лодке?

– Вот именно, – отвечал пешеход.

Вильгельм стал всматриваться поближе и сказал, помолчав немного:

– Не знаю, что в вас такое изменилось: тогда я вас считал было за лютеранского священника, а теперь вот вы мне кажетесь более похожим на священника католического.

– Ну, на этот раз вы не ошибаетесь, – сказал пешеход, снимая шляпу и указывая на