Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Сестра моя родила сына. Слабость и недуги моего отца не помешали, однако же, ему отправиться к ней по этому случаю. При взгляде на ребенка он был необыкновенно весел и ясен и во время крещенья его казался даже как бы воодушевленным, можно почти сказать, переродился на время и как бы проявил в себе одновременно два различных лица. Одним лицом смотрел он радостно вперед в те пространства, в которые вскоре надеялся вступить, другим – в эту новую и полную надежд земную жизнь, которая проявилась в ребенке, составлявшем отпрыск его же рода. Он на обратном пути не переставал постоянно толковать со мною о ребенке: о его наружности, здоровье – и все выражал желание, чтобы способности и этого нового гражданина мира могли получить счастливое развитие. То же самое продолжал он твердить и тогда, когда мы прибыли домой, и только уж несколько дней спустя заметили мы, что у него началась лихорадка, которая проявлялась после обеда, – без озноба, довольно изнурительным жаром. Однако же он не ложился в постель, выходил с утра из дому по своим служебным делам, которыми и занимался очень усердно, пока, наконец, весьма постоянные и угрожающие симптомы не воспрепятствовали ему в исполнении его обязанностей.

Я никогда не забуду того спокойствия, той ясности и отчетливости, с которыми он, чувствуя приближение смерти, приступил к последним распоряжениям относительно своих домашних дел, и как он с величайшею последовательностью распоряжался своими похоронами, как будто шло дело вовсе не о нем, причем он сказал мне с веселостью, которой я в нем прежде не замечала и которая доходила в нем в последнее время до радостного волненья: «Да где же это девался страх-то смерти, который я прежде, бывало, не раз испытывал? Да и чего бояться мне? Верю в милосердие Божие, и потому могила не ужасает меня, так как за нею есть жизнь вечная!»

В теперешнем одиночестве моем я с особою отрадой припоминаю малейшие подробности его смерти, последовавшей вскоре за этими словами его, и никто не в силах был бы разуверить меня в том, что тут проявлялось действие какой-то высшей силы.

Смерть возлюбленного отца моего изменила мой быт. Из состояния полнейшего стеснения и строжайшего повиновения ему я перешла к величайшей свободе и стала наслаждаться ею, как мы наслаждаемся благом, которого бываем лишены в течение долгого времени. Прежде мне редко и на два часа являлась возможность отлучиться из дому, а теперь едва ли и один день оставалась я одна в своей комнате. Друзья мои, прежде видевшие меня изредка, и то на короткое время, хотели теперь вполне воспользоваться удовольствием моего присутствия: часто приглашали меня на обеды, на прогулки и небольшие увеселительные поездки – и я ни от кого не отставала. Когда же все это уж было испробовано, я пришла к тому убеждению, что неоцененное счастье свободы заключается не в том, чтобы делать все, что можно делать и к чему обстоятельства наши дают нам возможность, а в том, чтобы иметь возможность беспрепятственно и открыто делать все то, что считаешь приличным и справедливым. И благодаря своему зрелому возрасту я – конечно, скоро и недорого поплатившись, – пришла к этому прекрасному убеждению.

Я не могла себе отказать в желании продолжать свои связи с гернгутерской общиной и потому при первой же возможности решилась сойтись с членами ее как можно ближе и посетила одно из ближайших к нашей местности учреждений их, однако же и там я вовсе не нашла того, что думала найти. Я была настолько честна, что высказала откровенно свое мнение, и мне старались доказать, что устройству этого учреждения очень далеко до устройства настоящей общины. Я все это выслушала, но все же осталась при том убеждении, что истинный дух настолько же должен проявляться и в малом, насколько и в большом виде.

Один из их епископов, присутствовавший при этих моих посещениях, непосредственный ученик графа[68], много обращал на меня внимания. Он в совершенстве говорил по-английски, и так как я тоже немного умела говорить на этом языке, то он думал, что это должно служить нам как бы указанием для сближения. Что касается до меня, то я вовсе этого не думала, и его обхождение мне нимало не нравилось. Он был по ремеслу ножовщик, родом из Моравии; его образ мыслей сильно отзывался каким-то ремесленничеством. Гораздо более сошлась я с Г. фон Л., который был майором французской службы, но я постоянно чувствовала себя совершенно неспособной к тому подобострастию, с которым он относился к старшим, – каждый раз, когда при мне майорша, его жена, и другие более или менее почтенные дамы целовали руку епископа, мне казалось, что мне как будто оплеуху дают. Несмотря на это, я, однако же, уговаривалась с ними ехать в Голландию, но этой поездке – конечно, по счастью для меня – никогда не суждено было осуществиться.

Сестра моя родила дочку, и мы, женщины, в свою очередь стали радоваться и подумывать о том, как бы ее со временем воспитать на свой лад. Зять же мой был очень недоволен, когда и на следующий год у них опять родилась дочка: ему при его больших имениях хотелось видеть около себя мальчиков, которые бы со временем могли ему быть помощниками в управлении.

При моем слабом здоровье я поживала потихоньку и довольно ровно благодаря очень спокойному и простому образу жизни. Не боялась я смерти, даже желала умереть, но между тем сознавала в глубине души своей, что Бог дает мне время глубже исследовать мою душу и более приблизиться к Нему. Во время частых бессонных ночей я в особенности испытывала что-то такое, чего даже и описать отчетливо и ясно не сумею.

Казалось мне, что душа моя отделялась от тела и способна была, однако же, мыслить и чувствовать, она смотрела на тело мое как на чуждое ей существо, как вот мы, например, смотрим на платье. Удивительно живо представляла она себе прошедшее время, прошедшие события и по ним заключала о том, что должно было произойти в будущем. «Все это минуло, – слышалось мне от нее. – То, что наступит в будущем, также минет: тело распадется, как ветхая одежда, я же, известное я, я есмь».

Один добрый друг мой, с которым я все более и более сходилась, посоветовал мне как можно менее предаваться этому великому, возвышенному и утешительному ощущению. Друг этот был тот самый врач,