Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Большая часть гостей уже разъехалась; мы и сами уже готовились к отъезду, думая, что торжество уже можно считать оконченным, и в это самое время совершенно неожиданно были еще раз изумлены вниманием со стороны дяди, которому хотелось доставить нам еще одно высокое и прекрасное наслаждение. Мы не скрывали от него того восторга, который овладел всеми нами на свадьбе сестры, когда во время венчанья услышали мы пение хора, не сопровождаемое никаким аккомпанементом. Мы даже намекали на то, что не прочь были бы и еще раз испытать то же наслаждение, – он сделал вид, что этого намека не замечает. И как же были мы изумлены, когда он однажды вечером сказал нам: «Бальная музыка уж удалилась, молодые и ветреные друзья нас оставили, да и сами супруги уж стали гораздо посерьезнее теперь, нежели несколько дней назад. Нам предстоит расстаться, и если не за тем, чтобы не свидеться более, то по крайней мере, чтобы свидеться уже в иных условиях. Все это невольно содействует в нас такому торжественному настроению, какому более всего способна удовлетворить та музыка, повторения которой вы уже и прежде желали, если я не ошибаюсь».

И он приказал хору (который за последнее время еще умножился и все более и более упражнялся в своем искусстве) исполнить в присутствии нашем несколько песен, положенных на четыре и на восемь голосов. Мы просто блаженствовали. До того времени я знала только то пение, которое многие добродушные смертные, часто даже и не без хрипоты, воспевают во славу Божию подобно лесным пташкам, доставляя этим удовольствие только себе. Кроме этого пения, знакома была я с суетною концертною музыкою, которая иногда заставляет нас удивляться таланту исполнителя, но редко доставляет нам прочное удовольствие. А тут я услышала музыку, исшедшую из самой глубины души людей, одаренных высшими свойствами человеческой природы. Из этой музыки при помощи сильных и искусных органов создавалось нечто гармонически целое, опять-таки оказывавшее влияние на лучшие и откровеннейшие стороны души нашей и в ту минуту действительно живо вынуждавшее нас чувствовать новое подобие человека Божеству. Все это были латинские духовные песни, из которых каждая в отдельности являлась настоящим бриллиантом в золотом кольце полированного светского общества, и собственно меня они удивительно сильно заставили возвыситься духом и почувствовать себя на несколько минут очень счастливою.

При отъезде все мы получили от дяди прекрасные подарки. Мне вручил он орденский крест моего института, превосходный по свойству эмали и по работе. Он прикреплялся к ленточке большим бриллиантом, который, по уверению дяди, был лучшим из всех драгоценных камней в его коллекции.

Сестра моя уехала с супругом своим в его имение, а мы все возвратились к себе по домам и, как нам казалось, зажили самою обыденной жизнью: мы словно из какого-нибудь волшебного замка вдруг были спущены на землю и снова должны были по-прежнему приняться за наше обычное житье-бытье.

Те странные испытания, которые пережила я в том новом для меня кругу, произвели на меня прекрасное впечатление, однако же впечатление это недолго способно было удержаться в своей первоначальной свежести, хотя дядя и старался его поддерживать и подкреплять, посылая мне от времени до времени лучшие из произведений искусства своей коллекции и снова меняя их после того, как они у меня оставались некоторое время, и я уже успевала вполне ими насладиться.

Я была уж слишком приучена заниматься своею внутреннею жизнью, слишком много обращала внимания на сердце и дух мой, слишком часто говорила о внутренней жизни моей с людьми, близкими ко мне по настроению нравственному, а потому и вовсе неспособна была внимательно рассматривать какое бы то ни было произведение искусства, чтобы надолго заняться им и позабыть о себе. Я приучила себя и на картину, и на гравюру смотреть не иначе, как на буквы книги. Хорошая печать, конечно, каждому должна нравиться, но кто же станет брать книгу в руки только потому, что она хорошо напечатана? Так точно вот и для меня картина должна была непременно что-нибудь выражать, должна была научать меня, трогать, улучшать нравственно, и что мне ни писал дядя в своих письмах, стараясь истолковать мне свои произведения искусства, я все оставалась при том же взгляде.

Но внешние события и перевороты в семействе нашем отвлекли меня на время от всех подобных умствований и даже заставили меня временно забыть о себе – мне пришлось выносить и действовать гораздо более, нежели позволяли мне мои слабые силы.

Моя незамужняя сестра была до того времени моей правой рукой: здоровая, сильная и чрезвычайно добрая ко мне, она приняла на себя заботы по хозяйству, между тем как я лично была занята уходом за стариком отцом. И вдруг она заболевает катарром, катарр этот переходит в грудную болезнь, и недели через три она уже на столе. Ее смерть нанесла мне тяжкую рану в самое сердце.

Я слегла в постель прежде еще, нежели ее успели похоронить. Прежние грудные страдания как бы возобновились снова, я стала сильно кашлять и так охрипла, что не могла произнести ни одного громкого звука.

Замужняя сестра от испуга и печали разрешилась раньше времени. Старик-отец уже начал бояться, что он одновременно должен будет лишиться и детей своих, и всякой надежды на потомство; слезы его еще более увеличивали мою тоску. Я стала молить Бога о том, чтобы он даровал мне хоть какое-нибудь здоровье и продлил жизнь мою до смерти отца моего, и я выздоровела, даже стала себя до некоторой степени хорошо чувствовать и могла наконец приняться за исполнение своих обязанностей, хоть и исполнять их лишь весьма плохо.

Сестра моя между тем опять забеременела. При этом она мне доверила некоторые свои заботы, которые в подобных же случаях доверяют разве только матери: она жила не слишком согласно со своим мужем, и это нужно было скрывать от отца. Мне приходилось быть между супругами очень часто третейским судьей, и это было мне тем более легко, что зять мой оказывал мне большое доверие, да и они оба, муж и жена, были действительно хорошими людьми, но только вместо того, чтобы снисходить друг к другу, постоянно спорили о своих правах и вследствие этого при всем желании жить в мире почти никогда не могли ни в чем сойтись. Тут научилась я серьезно относиться и к светским