Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и мне при этом невольно припоминается тот молодой англичанин, который во время пребывания в Риме рассказывал как-то вечером в обществе, и рассказывал с большим удовольствием, что он в тот день успел отделаться от шести церквей и двух галерей. Стремятся знать и поучаться, и притом тому, что менее всего пригодно, и в то же время не замечают, по-видимому, что голода не утолишь одним разеванием рта и глотаньем воздуха. Когда я стараюсь узнать человека, то спрашиваю тотчас, чем он занимается и как, в какой последовательности, и один ответ на этот вопрос вполне и навсегда удовлетворяет моему интересу по отношению к нему.

– Любезный дядюшка, – отвечала я ему, – вы, может быть, слишком строги и поэтому лишаете многих людей той пользы, которую бы вы могли принести им.

– Можно ли не одобрять этого в том, кто так долго и так тщетно работал для них? Ведь сколько приходится в юности выстрадать от тех людей, которые думают доставить нам большое удовольствие тем, что обещают свести нас в обществе с Данаидами или с Сизифом! Слава богу, я от них отделался, и если по несчастию один из подобных людей появляется в моем кружке, то я стараюсь его от себя выпроводить самым вежливым образом, ведь от этих-то людей и приходится более всего слышать горьких жалоб на извращенность всего совершающегося в мире, на сухость науки, на легкомыслие художников, на пустоту писателей и многое подобное тому. Им и в голову не приходит, что именно они-то сами и большинство толпы, которая на них походит, первые и не стали бы читать той книги, которая была бы написана так, как они того требуют, что им вообще чужда всякая истинная поэзия и что даже и лучшее произведение искусства может заслужить с их стороны одобрение только на основании какого-нибудь предрассудка. Нет, уж от таких-то подальше! Тут не время ни браниться, ни жаловаться на кого бы то ни было.

Он обратил мое внимание на те различные картины, которые развешены были по стенам. Глаз мой останавливался на тех, которых внешность была особенно привлекательна или которых сюжет был многозначителен. Он дал мне возможность насмотреться на них и потом сказал:

– Удостойте некоторого внимания и того гения, который все это произвел! Добрые люди так любят всюду в природе видеть перст Божий – почему же не сосредоточить наблюдений наших на произведениях, созданных рукою того, кто постоянно Ему подражает?

Тут он обратил мое внимание на некоторые невыдающиеся картины и старался пояснить мне, что только история искусства может нам дать настоящее понятие о цене и достоинстве каждого произведения искусства, что прежде следует ознакомиться с тягостными ступенями механического и ремесленного отношения к искусству, по которым целые годы взбирается способный человек, и только тогда мы поймем, почему гений свободно и весело движется на такой высоте, при одном взгляде на которую у нас голова кругом идет.

В этом смысле сделал он несколько прекраснейших сопоставлений, и когда он излагал их мне, я не могла не сравнить этого поступательного движения в развитии художника с поступательным движением в нравственном развитии каждого человека. Когда я ему высказала свою мысль, он сказал:

– Вы совершенно правы, и мы из этого видим, что не следует сосредоточиваться на одном нравственном развитии, предаваясь ему одиноко, замкнувшись в себе самом, – скорее, убеждаемся мы в том, что всякий, стремящийся духом к моральному развитию, тем более должен вместе с духом развивать в себе и утонченную чувственность, чтобы как-нибудь не соскользнуть с нравственной высоты, предавшись увлечениям необузданной фантазии: в этом случае легко может статься, что он унизит свою благородную натуру ничтожными удовольствиями, безвкусными пустяками, а может быть, и чем-нибудь еще худшим.

Я вовсе не подозревала, чтобы он при этом имел в виду меня, но я почувствовала себя задетою за живое, и мне пришло в голову, что между песнями, в которых я искала себе духовной пищи, могли, конечно, быть и такие, которые можно было назвать очень плохими, и что те картинки, которые стояли в тесной связи с моими религиозными идеями, едва ли бы не подверглись порицанию со стороны моего дяди.

Филон между тем частенько заходил в библиотеку и меня тоже повел туда однажды. Мы не могли не подивиться и выбору книг, и их множеству. Все они были подобраны на основании одной главной идеи: то были по большей части только такие книги, которые могут привести нас к ясному самопознанию, либо научить нас действительно порядку, либо сообщить нам богатые материалы по тому или другому предмету и убедить нас в единстве нашего духа.

Я в жизни своей несказанно много перечитала, и по некоторым отделам мне были знакомы почти все сочинения – тем приятнее было мне обозреть в разговоре весь круг моего чтения и подметить пробелы там, где прежде я была способна видеть только сжатую путаницу или неограниченный простор.

В то же самое время познакомились мы с одною преинтересною, хоть и очень скромною, личностью. Это был и врач, и естествоиспытатель, по-видимому, принадлежавший скорее к пенатам, нежели к обитателям дядиного дома. Он показал нам кабинет по естественной истории, который точно так же, как и библиотека, заключался в превосходных шкапах, очень немного занимавших места и в то же время чрезвычайно украшавших комнату. Тут-то я с особенным чувством удовольствия вспомнила о моей юности и показала отцу моему многие из тех предметов, которые он когда-то приносил на постельку к своей крошечной дочке. При этом, как и в остальных случаях, врач не скрыл от меня того, что он сближался со мною с целью подействовать на мое религиозное настроение, при этом чрезвычайно хвалил дядю за его терпимость и уменье ценить все то, что указывает на достоинство и цельность человеческой природы и что споспешествует развитию ее, но только зато уж он и от других людей требует себе того же и более всего старается избегать и бранить индивидуальные самомнения и исключительную ограниченность.

Со времени венчанья сестры моей дядя не мог скрыть свою внутреннюю радость по поводу этого события и много раз говорил со мною о том, что он думает сделать для нее и для ее детей. У него были превосходные имения, в которых он сам управлял хозяйством и которые надеялся передать в самом лучшем состоянии своим внукам. Относительно же того небольшого имения, в котором мы тогда гостили у него, он, по-видимому, имел особые виды. «Я завещаю его, – говорил он, – только тому, кто сумеет оценить и