Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Так как в течение предшествующего десятилетия в душе моей не было этой необходимой силы, то и со мною бывало то же, что и со многими другими честными людьми: я старалась помочь себе тем, что постоянно наполняла воображение свое образами, имевшими отношение к Божеству, и это бывало мне не раз действительно полезно, ибо этим самым я удалялась от вредных образов и воздерживала себя от дурных последствий их. К тому же то один, то другой из духовных образов подчас, овладев душою нашею, несколько привоздымает ее – так точно молодая птичка перепархивает с одной веточки на другую. Пока нет у нас в виду ничего лучшего, то и этим упражнением пренебрегать не следует.

Церковное богослужение, колокола, орган, пение и в особенности проповеди наших духовных наставников вызывают в нас образы и впечатления, имеющие близкое отношение к Божеству. И ко всему этому чувствовала я невыразимое влечение – никакая погода, никакая слабость телесная не удерживали меня от посещения церквей, и на одре болезни только воскресный звон колоколов мог возбудить во мне беспокойное нетерпение. С большим удовольствием слушала я проповеди нашего придворного обер-священника, который был превосходным человеком; я уважала и товарищей его и умела выискивать золотые яблоки Божественного Слова среди обыкновенных овощей, умела вкушать их и из простых глиняных сосудов. К этим публичным религиозным упражнениям прибавлялись все возможные частные, так сказать домашние, упражнения, и через это также питалась только фантазия моя и более утонченная чувственность. Я так привыкла к этому ходу дела, я так привыкла относиться к нему с уважением, что и теперь не могла себе представить ничего лучшего, ибо душа моя обладала тогда еще только щупальцами и не имела очей, она способна была только ощупывать все, а не видеть. Ах! Если бы она могла прозреть и видеть!

И вот теперь стала я точно так же, как прежде, посещать проповеди, но увы, что же случилось со мной! Я перестала находить в них то, что находила прежде. Эти проповедники тщетно тупили себе зубы о скорлупу, между тем как я наслаждалась самым ядром их орехов. Они должны были, конечно, скоро прискучить мне, но я была слишком избалована, чтобы удовольствоваться только тем, что я сама умела находить. Я хотела образов и нуждалась во внешних впечатлениях, и мне казалось, что в этом выражается чистая духовная потребность.

Родители Филона состояли в связи с гернгутерской общиной; в библиотеке Филона находились еще многие из сочинений графа[64]. Филон несколько раз очень просто и ясно беседовал со мною об этих сочинениях и уговаривал меня перелистать некоторые из них, хоть для того, чтобы ознакомиться с любопытным психологическим феноменом. Я считала графа слишком большим еретиком, точно так же не прикасалась я к Эберсдорфскому молитвеннику[65], который был мне почти навязан моим другом.

Но при полнейшем отсутствии всяких внешних средств к одобрению и поддержке себя я как-то взялась за этот молитвенник и, к изумлению моему, действительно нашла в нем песни, которые, конечно, в очень странной форме, однако же указывали, по-видимому, именно на то, что отчасти и я чувствовала. Я была привлечена к ним оригинальностью и наивностью их выражений. Казалось, в них своеобразные впечатления выражены были и языком своеобразным; никакая школьная терминология не напоминала мне ни о чем пошлом или натянутом. Я была убеждена, что люди, создавшие эти песни, чувствовали то же, что и я чувствовала, и мне очень нравилось, что я могла запоминать кое-какие отрывки этих песен и по нескольку дней сряду носить их в своей памяти.

С той минуты, когда истина была мне дарована свыше, протекло таким образом три месяца. Наконец я решилась все открыть другу моему Филону и просить его о доставлении мне тех сочинений, которые мне теперь очень захотелось узнать. Так я и сделала, хоть что-то такое в сердце моем и отклоняло меня от моего намерения.

Я подробно рассказала Филону всю мою историю, и так как он в ней сам был главным действующим лицом, так как рассказ мой и для него тоже был строжайшею покаянною проповедью, то он и был чрезвычайно тронут, поражен – он залился слезами. Я обрадовалась этому и думала, что и в нем произошла полнейшая внутренняя перемена.

Он снабдил меня всеми сочинениями, какие я от него требовала, и вот я получила даже излишне изобильную пищу для моего воображения. Скоро сделала я большие успехи в цинзендорфской системе мышления и говорения. Пусть никому не приходит в голову, что я теперь уже не уважаю более философские способы и приемы графа, – я охотно готова отдать ему полную справедливость: он не пустой фантазер, он говорит о великих истинах большею частью под влиянием необычайно смелого порыва фантазии, и те, которые издевались над ним, положительно не умели ни разобрать, ни оценить его качеств.

Я очень к нему привязалась. Будь я сама себе госпожа, я бы, верно, покинула и друзей, и отечество и ушла бы к нему, мы бы, несомненно, должны были понять друг друга.

Спасибо моему доброму гению, который тогда так стеснял меня границами моего домашнего быта! Для меня в то время даже и выход в сад бывал уже большим путешествием. Много труда требовало от меня ухаживание за моим старым и слабым отцом, а в часы досуга богоугодные мечтания были для меня лучшим препровождением времени. Я виделась только с Филоном, которого отец мой очень любил и который, однако же, стал относиться ко мне не так искренне, как относился прежде, после нашего последнего объяснения. Он не глубоко был им тронут, и так как ему не удались некоторые попытки его говорить моим языком, то он и стал избегать этой материи, что было ему тем более легко, что при его обширных сведениях нетрудно было постоянно избирать новые предметы разговора.

И так я сделалась гернгутершей, хоть и вполне своеобразной, и должна была особенно тщательно скрывать этот новый оборот в моем образе мыслей и в моих наклонностях от нашего придворного обер-священника, которого я привыкла уважать как своего духовника; большие достоинства его и теперь еще нимало не уменьшаются в глазах моих его отвращением к гернгутерству. Но, к сожалению, этому достойному человеку суждено было из-за меня и других вытерпеть много горя!

Много лет назад познакомился он за границей с одним кавалером, человеком честным и благочестивым, и вступил с ним в непрерывную переписку как с человеком, ревностно стремившимся к Божеству. И