Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

его приезда к нам с некоторым самодовольством начинали уже перешептываться о том, что он по всем вероятиям не женится более и что мы все уже можем смотреть на себя как на наследников его громадного состояния. Я на это не обращала никакого внимания, а между тем эти надежды в значительной степени влияли на обращение с ним остальных членов нашего семейства. При твердости своего характера он привык никому не противоречить в разговоре – напротив того, выслушивать очень ласково мнение каждого, даже подтверждать своими собственными примерами и доводами изложенную кем-нибудь теорию. Тот, кто не знал его, полагал, что он постоянно соглашался со всеми мнениями, какие перед ним высказывали; ум у него был очень гибкий и давал ему возможность весьма легко приспособляться к различным способам воззрения. Но со мною ему не посчастливилось, потому что уже тут шла речь об ощущениях, о которых он не имел никакого представления, и как ни старался он снисходительно, разумно и с участием говорить со мною о моих воззрениях, для меня все же было совершенно ясно, что он и понятия не имеет о том, что составляло главную основу всех моих действий.

Как ни был он скрытен, однако же главная цель его необычайного пребывания у нас открылась спустя несколько времени. Оказалось, как заметили мы наконец, что он из нашей семьи выбрал младшую сестру, чтобы выдать ее замуж по своему усмотрению и осчастливить ее своими богатствами. И действительно, по своим умственным способностям, по красоте своей, да если бы к тому еще прибавилось и значительное дядино состояние, она бы могла иметь право на первейшие партии. Свой взгляд на меня он выразил, так сказать, пантомимически, тем, что доставил мне место канониссы в одном из монастырей, и я вскоре стала оттуда получать доходы.

Моя сестра была не настолько довольна заботами дяди и благодарна ему за них, как я за себя. Она открыла мне свою сердечную склонность к одному молодому человеку, весьма умно скрывавшуюся ею до того времени, потому что она очень опасалась, что я буду всеми силами отговаривать ее от союза с человеком, который бы по-настоящему ей не должен был нравиться. Я сделала все зависевшее от меня, чтобы отклонить ее от этой привязанности, и мне это удалось. Намеренья дяди моего были слишком серьезны и слишком ясны, да к тому же и обеспеченное будущее при наклонности моей сестры к светской жизни настолько улыбалось ей, что она сумела заставить себя отказаться от склонности, которой притом же не оправдывал и рассудок ее.

А так как с этого времени она перестала уклоняться от мягкого руководства дяди, то основание его плана было вскоре положено. Она сделана была придворной дамой при одном из соседних дворов, где он мог поручить надзор за нею и выправку ее своей приятельнице, которая там, как обер-гофмейстерина, пользовалась большим уважением. Я сопровождала ее до ее нового местопребывания. Мы обе могли быть вполне довольны сделанным нам приемом, и мне при этом не раз приходилось смеяться над той ролью, которую я играла в свете как канонисса, как молодая и благочестивая канонисса.

В прежнее время подобные обстоятельства меня бы очень затруднили, может быть, даже вскружили бы мне голову, а теперь я, при всей окружавшей меня обстановке, чувствовала себя очень спокойною. Я позволяла себя по два часа причесывать, наряжалась и думала при этом только, что я обязана в своем положении надевать на себя эту праздничную ливрею. В залах, битком набитых народом, я говорила со всеми и с каждым, и ни одно лицо, ни один характер не оставляли во мне никакого прочного впечатления. Когда я возвращалась домой после этих собраний, то выносила из них только одну физическую усталость. Разуму моему полезно было видеть ту толпу, которая меня там окружала; там же познакомилась я с несколькими женщинами, которые могли назваться образцами всех возможных человеческих добродетелей, в особенности же с обер-гофмейстериной, под руководством которой посчастливилось сестре моей развиваться.

По возвращении моем домой я, однако же, почувствовала на себе не слишком хорошее влияние этого путешествия на мое здоровье. Несмотря на величайшую воздержанность и на самую строгую диету, я в течение этого времени все же не была в состоянии, как обыкновенно, распоряжаться ни своим временем, ни своими силами. Я не могла, как дома, по своему желанию и произволу ложиться и вставать, когда мне угодно, есть что хочу, двигаться или не двигаться, одеваться и выходить из дому, когда вздумается. Живя в общественном кругу, нельзя бывает отставать от других, если не хочешь быть невежливой, и все, что было необходимо, я выполняла очень охотно, потому что считала все это своею обязанностью, потому что знала, что оно скоро минует, наконец, потому, что чувствовала себя более чем когда-либо здоровою. Несмотря на все это, чуждая мне и беспокойная жизнь подействовала на меня сильнее, нежели мне казалось, ибо едва только успела я вернуться домой и порадовать родителей утешительным рассказом, как со мною опять случилось кровохарканье, которое хоть и было непродолжительно и неопасно, однако же надолго меня ослабило.

Тут пришлось мне еще раз выучить новый урок – я сделала это с радостью. Ничто не привязывало меня к свету, и я была убеждена, что не найду тут никогда своего настоящего счастья, и поэтому чувствовала себя в самом веселом и самом спокойном состоянии и в то самое время, когда отказывалась от жизни, была привлечена к ней.

Вскоре после того пришлось мне перенести новое испытание: мать моя подверглась жестокой болезни, которая мучила ее целых пять лет прежде, чем она заплатила долг природе. В течение этих пяти лет много было мне забот и хлопот. Часто, когда на нее нападал слишком сильный страх, она всех нас ночью призывала к своей постели, если и не для того, чтобы получить облегчение, то по крайней мере чтобы несколько рассеяться. Еще более тяжелый, почти невыносимый гнет обрушился на меня, когда и отец мой также заболел. С самой ранней юности бывал он подвержен сильным головным болям, которые, однако же, продолжались каждый раз самое большее тридцать шесть часов. А тут они стали постоянными, и когда достигали высшей степени развития своего, то стоны больного надрывали мне сердце. При этих треволнениях я более всего ощущала свою телесную слабость, потому что она препятствовала мне в исполнении моих святейших и наиболее приятных обязанностей или по крайней мере крайне затрудняла мне исполнение их.

И вот тут-то я могла себя испытать,