Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Так минул год нашим отношениям, и вместе с этим годом миновало наше красное времечко. Наступило лето, и все сделалось и более горячим, и более серьезным.

Совершенно неожиданно вследствие смерти нескольких служащих лиц очистились такие должности, на которые Нарцисс имел полное право. Приближалась минута, в которую должна была решиться судьба моя, и, между тем как Нарцисс вместе с друзьями своими употребляли в дело при дворе все усилия для подавления некоторых враждебных Нарциссу влияний, я с ходатайством за него обратилась к незримому моему Другу. Я была принята Им так ласково, что охотно вновь принималась за свое ходатайство. Я совершенно свободно созналась в своем желании видеть Нарцисса на одном из открывшихся мест, однако же просьба моя не была навязчивой, неотступной, и я не требовала, чтобы она непременно была исполнена.

Место было замещено гораздо менее значительным соискателем. Меня очень испугало известие об этом, и я поспешила к себе в комнату и заперлась в ней накрепко. Первая боль сердечная разрешилась слезами, вслед за тем мне пришло в голову: «Это, однако ж, сделалось неслучайно!» – и я тотчас же решилась примириться со случившимся, так как и это кажущееся зло должно было очевидно послужить мне на пользу. И вместе с этим я почувствовала себя очень хорошо, и все облака печали рассеялись сами собою; я почувствовала, что при этой помощи все можно перенести. Очень веселая сошла я обедать, к великому изумлению всех моих домашних.

У Нарцисса было менее сил, нежели у меня, и я должна была его утешать. И в семействе своем он также встретил разные затруднения, которые его очень тяготили, – при той откровенности, какая между нами существовала, он ничего не скрывал от меня. Его хлопотам о поступлении на службу в какое-нибудь чужое государство тоже не посчастливилось, и все это я должна была глубоко чувствовать и за себя и за него и все передавала я Тому, Кто так благосклонно принимал мои ходатайства.

Чем приятнее были эти ощущения, тем чаще старалась я их возобновлять и искала утешения там, где так часто его уже находила, но находила я его не всегда: со мною случалось то же, что с человеком, который хочет погреться на солнце и которому что-нибудь застит. «Да что же это такое?» – спрашивала я себя самое. Я ревностно принялась за исследование этого вопроса и явственно успела заметить, что все зависело от настроения моей души: если она не бывала самым искренним образом обращена к Богу, то и я оставалась совершенно холодна, тогда и я не чувствовала на себе воздействия Божества и не могла понять Его ответов на мои запросы. Тут занял меня другой вопрос: что мешает этим искренним отношениям моим к Божеству? При этом выступала я на обширное поле догадок и углубилась вообще в исследование, которое заняло почти весь второй год моей любовной истории. Я бы и ранее могла кончить его, потому что вскоре напала на след истины, но не хотела в этом сознаться перед собою и изыскивала тысячи выходов.

Я вскоре убедилась, что прямому направлению души моей мешали глупые развлечения и занятия всякими пустяками. Зачем и почему – это выяснилось для меня вполне. Но как же быть среди света, где все так пусто или так равнодушно? Я бы и сама готова была всему предоставить возможность идти естественным путем, сама готова была бы жить на авось, как и другие люди, которых я видела вполне благоденствующими, но я не смела поступить таким образом: я слишком часто внутри себя встречала себе противоречие. Если бы я захотела удалиться от общества, изменить мои отношения, то не могла бы этого сделать. И таким образом я чувствовала себя среди замкнутого круга: я не могла избавиться от некоторых связей, а между тем около меня собирались и накоплялись роковые случайности. Часто ложилась я в постель со слезами и после бессонной ночи вставала опять со слезами; я нуждалась в сильной поддержке, и ее не давал мне Бог, когда я являлась перед Ним в шутовском колпаке.

И вот я принялась взвешивать все мои действия. Прежде всего подвергнуты были расследованию танцы и другие забавы. Никогда не было говорено, думано или писано об этих вещах что-либо такое, чего бы я не отыскала, не прочла, не рассмотрела, не обдумала, не отвергла бы, – и все продолжала терзаться своими мыслями. Я была уверена, что если бы покинула все это, то оскорбила бы Нарцисса, ибо он более всего боялся смешного оттенка, который пугливая совестливость придает нам часто в глазах света. Вследствие же того, что я не по собственному влечению, а только ради угождения ему должна была поддаваться всем этим глупостям, которые притом считала я вредными, они стали ужасно тяготить меня.

Невозможно было бы без неприятных повторений и подробностей изобразить те усилия, которые были употреблены мною в дело, чтобы уничтожить все развлекавшее меня, все нарушавшее мой внутренний мир и тем открыть сердце влияниям невидимого существа, – и как горестно было мне чувствовать, что таким путем борьба не может быть уничтожена! Ибо как только облекалась я в одежду суетности, так уже теряла возможность ограничиться одною внешностью ее: суетность проникала и в самую глубь души моей.

Смею ли я преступить здесь закон чисто исторического изложения и дозволить себе несколько соображений относительно того, что во мне происходило? Отчего бы это мой вкус и мой образ мыслей так быстро могли измениться, чтобы я на двадцать втором году моей жизни, даже ранее, уже не находила бы никакого удовольствия в вещах, которыми совершенно невинно могут наслаждаться люди этого возраста? Почему они мне не казались невинными? Я смело могу отвечать: именно потому, что они мне не казались невинными, что я не оставалась, подобно другим женщинам, в неведенье относительно моей души. Нет, я из опытов – на которые набрела неожиданно для себя самой – убедилась в том, что есть высшие ощущения, способные доставить нам высшие наслаждения, которых мы напрасно стали бы искать в увеселениях, и что в этих же высших радостях в то же время хранится тайное сокровище, из которого всегда можно почерпать для себя подкрепление в несчастии.

Однако же общественные удовольствия и развлечения юности должны были, вероятно, иметь для меня большую прелесть, так как я не могла ни относиться к ним, ни предаваться им равнодушно. Сколь многое из того, что меня тогда заставляло