Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

мужчин крепко выпили; после обеда пришлось играть в фанты. Игра шла очень живо и шумно. Нарциссу следовало выкупать свой фант, он должен был сказать каждому из всего кружка на ухо что-нибудь приятное. Довольно долго шептал он что-то на ухо моей соседке, жене одного капитана, и тот вдруг дал ему пощечину, да такую, что мне, сидевшей с ним рядом, пудрой с его головы глаза залепило. Когда я протерла себе глаза и несколько успела оправиться от испуга, то увидела обоих мужчин с обнаженными шпагами в руках. Нарцисс был окровавлен, а капитана, пришедшего в исступление от вина, ярости и ревности, все общество едва могло удержать. Я взяла Нарцисса за руку, вывела его из комнаты, повела в одну из верхних комнат и, не считая еще его в безопасности от исступленного противника, заперла дверь на задвижку.

Мы не считали рану его серьезной, потому что заметили только небольшой разрез над рукою, но вскоре увидели целый поток крови, которая текла с головы на спину, и затем на голове глубокую рану. Тут я перепугалась. Я выбежала на лестницу, чтобы послать за помощью, но никого не могла отыскать: все были внизу и унимали исступленного капитана. Наконец влетела ко мне наверх одна из барышень того дома и немало напугала меня своею веселостью, так как она помирала со смеху от всей этой дикой сцены. Я приступила к ней с просьбою поскорее прислать мне хирурга на помощь, и она по своей обычной необузданности тотчас стремглав сбежала с лестницы и сама кинулась за ним.

Я вернулась к своему раненому другу, обвязала ему руку носовым платком, а голову полотенцем, висевшим на двери. Кровь все еще шла сильно. Доктор не являлся, раненый бледнел более и более и был, по-видимому, близок к обмороку. Вблизи никого не было, кто бы мне мог помочь. Я очень бесцеремонно обняла его и старалась ободрить и лаской, и словами. По-видимому, это на него подействовало в нравственном отношении: он не лишился чувств, но смертная бледность покрывала его лицо.

Наконец пришла ко мне на помощь сама хозяйка, и как же перепугалась она, увидев друга моего в этом положении, в моих объятиях, и притом нас обоих окровавленными! Никому и в голову не приходило, что Нарцисс был ранен: все думали, что мне удалось благополучно увезти его домой.

Тотчас же в изобилии явились около нас и вино, и разные спирты, и все, что могло послужить к подкреплению и к освежению. Затем пришел хирург, и мне бы, конечно, можно было удалиться, но Нарцисс крепко держал меня за руку, да если бы и не держал, так я бы и сама не ушла. Во время всей перевязки я постоянно продолжала вспрыскивать его вином, не обращая внимания на то, что около нас стояло теперь все общество. Хирург покончил свое дело, раненый простился со мною безмолвно, и его отнесли домой.

Когда хозяйка повела меня к себе в спальню, ей пришлось меня раздеть донага, и я должна сознаться, что когда его кровь смывали с моего тела, я впервые случайно успела заметить в зеркале, что я без платья могу себя назвать хорошенькой. После этого я не могла уже ничего надеть из своего платья, а так как все в том доме были либо толще, либо ниже меня, то мне и пришлось вернуться домой, к величайшему изумлению моих родителей, в очень странном костюме. Их ужасно рассердили и мой испуг, и раны друга нашего, и безумие капитана, и все это происшествие. Еще бы немного, и, кажется, отец мой сам вызвал бы на поединок капитана, чтобы отомстить за нашего друга. Он бранил всех присутствовавших при этом мужчин за то, что они тотчас же, в самом начале, не остановили этой бойни. Очевидно становилось теперь, что капитан тотчас же, как только ударил Нарцисса, выхватил шпагу и нанес ему рану сзади: рана в руку нанесена была уже тогда, когда сам Нарцисс схватился за шпагу. Я была ужасно утомлена и обессилена – или как бы мне уж это выразить? Чувство, покоившееся в самой глубине сердца моего, вдруг вырвалось наружу как пламя, выбравшееся на простор. И если веселье и радость способствуют значительно зарождению любви и питанию ее втайне, то уж, конечно, испуг более всего способен заставить ее выясниться и открыться. Родители дали дочечке своей лекарства и уложили ее в постель. Рано утром отец мой поспешил к своему раненому другу, который в это время лежал в сильнейшей лихорадке.

Отец мой не передал мне почти ничего из их разговора и старался успокоить меня относительно тех последствий, какие могли произойти от этого случая. Речь зашла о том, можно ли было удовольствоваться извинением или следовало вести дело судом, и т. п. Я слишком хорошо знала своего отца, чтобы подумать, что дело это, по его мнению, могло обойтись без поединка, но я молчала, потому что отец и прежде говаривал, что женщинам в подобные дела мешаться не следует. Впрочем, нельзя было и заметить, чтобы между обоими друзьями произошло что-нибудь, меня касающееся, но вскоре отец сообщил матери, в чем состояли его дальнейшие переговоры с другом. Он сказал, что Нарцисс очень тронут помощью, которую я ему оказала, что он его обнял, объявил себя моим вечным должником, уверял, что он никакого не желает себе счастья, коли его нельзя будет разделить со мною, что он попросил у отца моего позволения считать его своим отцом. Матушка все это передала дословно, но при этом благоразумно заметила, что никогда не следует обращать внимания на то, что говорится в минуту первого волнения. «Ну конечно», – отвечала я на это с притворною холодностью, и бог весть, как много и что именно почувствовала при этом.

Нарцисс проболел более двух месяцев, не мог даже и писать в течение этого времени из-за раны на правой руке, однако же был ко мне чрезвычайно внимателен. Все эти, более нежели обыкновенные, любезности сопоставляла я в голове своей с тем, что узнала от моей матушки, и все это меня очень волновало. Весь город между тем толковал об этом событии. Со мною говорили о нем особенным тоном, выводили из разговоров разные заключения, которые, как ни старалась я их от себя отклонить, все же очень близко меня касались. Что прежде было привычкой и прихотью, то теперь стало серьезным делом и склонностью. Тревога, в которой я постоянно жила, была тем более сильна, что я тщательно старалась скрывать ее от