Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

всех. Мысль о том, что я могу его потерять, пугала меня, а возможность близкого соединения с ним заставляла меня трепетать. В мысли о супружестве есть несомненно что-то пугающее для недоразвившейся девочки.

Эти сильные потрясения снова заставили меня вспомнить о себе. Пестрые картины рассеянной жизни, прежде носившиеся передо мною день и ночь, вдруг разлетелись. Душа моя снова пробудилась, но давно прерванное мое знакомство с невидимым другом нелегко было восстановить снова. Мы все еще оставались далекими один от другого; между нами что-то завязалось снова, но сравнительно с прежними нашими отношениями разница была велика.

Между тем без моего ведома произошел после всего этого поединок, на котором капитан был тяжело ранен, и общественное мнение осталось решительно на стороне моего милого, после чего он снова явился в свет. Прежде всего он приказал себя снести, с обвязанной головой и с рукой на перевязи, к нам в дом. И как билось сердце мое при этом посещении его! Тут присутствовало все наше семейство; разговор вращался все только около обычных благодарностей и учтивостей; однако же он нашел возможность выказать мне несколькими тайными знаками свою нежность, что способствовало еще более усилению моего волнения. Оправившись совершенно, он продолжал нас посещать таким же образом целую зиму, но при всех тех тихих знаках чувства и любви, какие он мне давал от времени до времени, отношения наши оставались по-прежнему неопределенными.

Таким образом, я находилась постоянно в напряженном состоянии. Никому из людей не могла я довериться, а от Бога я была слишком далека. О Нем я совсем успела позабыть в течение четырех лет, проведенных среди необузданного веселья, а теперь опять от времени до времени стала о Нем подумывать, но и тут это делалось после долгого охлаждения. Мои отношения к Нему за это время можно было сравнить с церемонными визитами, и так как я во время них надевала парадное платье и с самодовольством выказывала перед Ним мою добродетель, достоинство и те преимущества, какие, как мне казалось, я имела перед другими, то Он, по-видимому, вовсе и не узнавал меня в этом уборе. Царедворец, всего ожидающий от милостей своего владыки, был бы, конечно, очень встревожен, если бы владыка отнесся к нему так равнодушно, но я не унывала. У меня было все необходимое: здоровье и комфорт. Если Богу угодна была моя память о Нем, то и хорошо, а если нет, так мне казалось, что я все-таки исполняла свою обязанность. Тогда-то я, конечно, так не думала о себе, но таково действительно было тогда состояние моей души. Но уже все готовилось к тому, чтобы изменить и очистить мои мысли.

Пришла весна, и Нарцисс посетил меня однажды совершенно неожиданно в такое время, когда я была дома одна-одинешенька. Тут явился он уже нескрывающимся влюбленным и спросил меня прямо, может ли рассчитывать теперь на мое сердце, а также и на получение руки моей, когда ему дадут место с хорошим жалованьем. Хотя его и приняли в нашу службу, однако же сначала, опасаясь его честолюбия, не отличали перед другими, и так как у него было свое небольшое состояние, то держали на маленьком жалованье.

При всей моей склонности к нему я все же знала, что он был не таким человеком, с которым бы можно было действовать прямо. Поэтому я сдержала себя и направила его к моему отцу, в согласии которого он, кажется, не сомневался и хотел только, чтобы я ему снова выразила свое согласие. Наконец я отвечала ему «да», поставив, однако же, непременным условием нашего брака, чтобы он тотчас же формально переговорил и с отцом и с матерью. Оба они были довольны и дали ему слово выдать меня, как только придет возможность ему подвинуться вперед в своей служебной карьере. Сестрам и теткам сообщили об этой тайне и в то же время строжайше приказали им хранить ее от всех посторонних.

И вот из поклонника стал он женихом. Разница между нами обоими оказалась большая. Если бы кто-нибудь мог превратить всех воздыхателей, ухаживающих за благомыслящими девушками, в женихов их, то это было бы благодеянием для нашего пола, даже если бы брак и не следовал за этими отношениями. Любовь двух влюбленных через эту перемену в отношениях не уменьшается, а только становится разумнее. Множество мелких дурачеств, всякое кокетство и капризы тотчас пропадают. Если жених заявляет нам, что мы ему кажемся в утреннем чепце милее, нежели в самом лучшем головном уборе, то всякая благомыслящая девушка тотчас же после этого становится равнодушна к прическе, и совершенно естественно его желание видеть в ней перед собою хозяйку, а не куклу для нарядов. И так-то во всех отношениях. Если при этом благомыслящей девушке выпадет на долю такое счастье, что жених ее окажется человеком и разумным, и знающим, то она научается за это время гораздо большему, чем могли бы дать ей высшие учебные заведения и поездки в чужие края. Она не только воспринимает охотно все то образование, которое он ей дает, но еще и старается все далее и далее идти тем же самым путем. Любовь многое невозможное делает возможным, и наконец наступает то состояние подчинения, которое так необходимо и так прилично женщине: жених господствует и преобладает не так, как муж, он только просит, а невеста уж старается сама подметить, чего он желает, чтобы выполнить желание его еще прежде, чем он попросит. Так и меня опыт научил тому, без чего я почти обойтись не могла. Я была счастлива, истинно счастлива, насколько это возможно в мире, то есть ненадолго.

Лето прошло среди этих тихих радостей. Нарцисс не давал мне ни малейшего повода к огорчению, он становился для меня все более и более милым, и я привязалась к нему всей душой. Он это знал и умел ценить. Между тем из самых, по-видимому, ничтожных поводов вышло нечто такое, что оказалось мало-помалу вредным для наших отношений.

Нарцисс обращался со мною как с невестой и никогда не решался требовать от меня того, что еще оставалось для нас запрещенным. Но только относительно границ добродетели и нравственности были мы с ним совершенно различного мнения. Я хотела открыто и надежно идти к своей цели, а потому и не допускала никакой вольности, кроме тех, которые все могли знать и видеть. Ему, привыкшему к лакомствам, эта диета казалась слишком строгою, и тут происходило между нами постоянное противоречие. Он хвалил мою сдержанность, но в то же время старался поколебать мою