Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

заблуждаться, что даже грозило совершенно овладеть мною, я теперь могла бы проделать равнодушно и холодно! И в этом случае не могло быть никакого среднего пути: я должна была или лишить себя привлекательных удовольствий, или расстаться с живительными ощущениями внутренними.

Но эта борьба была уже решена в душе моей и помимо моего сознания. Если даже и было во мне некоторое стремление к чувственным наслаждениям, я все же не могла им предаваться более. Как бы кто ни любил вино, а все же у него бы пропала всякая охота к нему, если бы пришлось очутиться в погребе, заставленном полными бочками, но в то же время наполненном в такой степени испорченным воздухом, что каждую минуту грозила бы опасность задохнуться. Чистый воздух важнее вина – я это живо чувствовала, и конечно, не много бы пришлось мне размышлять, чтобы предпочесть истинно хорошее привлекательному, если бы меня не удерживало опасение утратить расположение Нарцисса. Однако же когда я после тысячекратной борьбы, после постоянного созерцания своей внутренней жизни начала внимательно вглядываться и в ту связь, которая меня соединяла с ним, то открыла, что она была очень слаба и что разорвать ее было нетрудно. Я вдруг увидела в ней не более как стеклянный колпак, который охватывал меня отовсюду и стеснял в пустом воздушном пространстве: одно только усилие, чтобы его разбить, – и я спасена!

Задумано – сделано. Я сняла с себя маску и каждый раз стала действовать так, как мне повелевало мое сердце. Нарцисса я всегда любила нежно, но тот термометр, который прежде опущен был в горячую воду, теперь висел уже на чистом воздухе, он уже не мог подняться выше, чем того требовала атмосфера.

К несчастью, эта атмосфера очень похолодела. Нарцисс стал от меня удаляться и меня чуждаться; его никто в этом не стеснял, но и мой термометр падал по мере его удаления. Семья моя это заметила – меня стали расспрашивать, изумляться. Я с чисто мужскою резкостью отвечала, что довольно уже приносила себя в жертву, что готова и далее делить с ним все затруднения и неприятности жизни, но требую себе полной свободы, требую, чтобы мне предоставлено было действовать по собственному убеждению, что я вовсе не намерена упрямо настаивать на своем мнении и даже очень охотно готова выслушивать все доводы, но что там, где дело касается моего собственного счастья, решение должно зависеть от меня самой, и я в этом случае не потерплю над собой никакого принуждения. Как доводы величайшего из врачей не принудили бы меня приняться за какое угодно, самое здоровое кушанье, если бы я знала по собственному опыту, что оно мне оказывалось постоянно вредно, например хоть бы кофе, так же точно не допустила бы я, чтобы мне кто-нибудь стал доказывать нравственное достоинство такого действия, которое способно только сбить меня с пути истинного.

Так как я очень долго готовилась к этим спорам, они мне доставляли более удовольствия, нежели досады. Я этим давала полную волю сердцу моему и чувствовала всю цену моей решимости. Я никому тут не уступала ни на волос, и тех, к кому не питала дочернего уважения, отделывала очень бесцеремонно. У себя дома я быстро одержала победу. Мать моя еще с самой ранней юности была такого же образа мыслей, но только он не успел в ней созреть надлежащим образом, никакая нужда не стесняла ее, не внушала ей мужества провести свое убеждение в жизнь. Она радовалась, видя, что тайные желания ее осуществляются на мне. Младшая сестра, по-видимому, тоже примкнула ко мне, вторая молчала и присматривалась. Более всего возражений встречала я со стороны тетки; доводы ее казались ей неопровержимыми и действительно были таковы потому, что выходили уж слишком пошлы. Я, наконец, была вынуждена показать ей, что она ни в каком случае не может иметь голоса в этом деле, и после этого она лишь изредка давала мне заметить, что остается при своем мнении. Зато она только одна и способна была смотреть вблизи на все совершившееся со мной и оставаться совершенно равнодушной. Я не преувеличу, если скажу, что у нее не было никакого чувства и понятия ее обо всем были самые ограниченные.

Отец держал себя вполне соответственно своему образу мыслей. Говорил он немного, но часто со мною о деле моем, и его доводы были разумны, и, как от него исходившие, для меня неопровержимы. Только глубокое сознание моей правоты давало мне силу вести с ним мои диспуты. Вскоре, однако же, положение переменилось: я должна была прибегнуть к его сердцу. Стесненная силою его разума, я пустила в ход самые трогательные излияния, дала полную волю и языку, и слезам. Я говорила, что очень люблю Нарцисса, указала на то принужденное состояние, в котором провела два последних года, и на уверенность мою в правоте моего образа действий, сказала, что готова запечатлеть это убеждение утратою любимого жениха и вероятного счастья, даже потерею всего моего имущества, если бы от меня этого потребовали, что я скорее готова покинуть отечество, родителей и друзей и трудом зарабатывать себе хлеб на чужбине, чем решиться действовать против своих убеждений. Отец скрыл свое волнение, помолчал некоторое время и наконец открыто объявил себя на моей стороне.

С этого времени Нарцисс стал избегать нашего дома, и отец мой также отказался от еженедельного посещения того общества, в котором тот постоянно находился. Все обратили на это внимание и при дворе, и в городе. Стали говорить об этом, как обыкновенно говорят в подобных случаях, в которых публика принимает горячее участие, потому что она избалована возможностью оказывать некоторое влияние на решения слабых существ. Я достаточно была знакома со светом и знала, что люди способны часто бранить нас даже за выполнение их собственных советов, но даже и без этого при моем тогдашнем внутреннем состоянии все подобные мнения встречного и поперечного были для меня нипочем.

Но я не отказалась вполне от сохранения склонности к Нарциссу. Хоть мы и перестали видеться с ним, однако же в сердце я к нему не изменилась. Я нежно продолжала любить его, как бы обновив свои чувства, и гораздо положительнее, нежели прежде. Если бы он не трогал моих убеждений, я принадлежала бы ему – без этого условия я бы и за целое королевство не согласилась быть его женою. Несколько месяцев сряду носилась я с этими ощущениями и мыслями, и когда наконец почувствовала себя достаточно спокойною и сильною для того, чтобы