Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

С Богом я в это время снова несколько сблизилась. Он ведь дал мне такого милого жениха, и я Ему так была за это благодарна. Самая любовь земная возбуждала дух мой, приводила его в движение и даже нимало не препятствовала мне думать о Боге. Я совершенно естественно стала Ему жаловаться на то, что меня пугало, и сама не замечала, что страстно желаю того, чего боюсь. Мне казалось, что я очень сильна, и я даже не молила Бога: «Не введи меня во искушение!» – потому что, по моему мнению, я далека была от всякого искушения. В этом-то пустом мишурном наряде собственной добродетели я смело представала перед Богом, и Он не отталкивал меня от Себя. За каждое малейшее стремление к Нему Он вознаграждал меня приятным ощущением, которое оставалось в душе моей, и это-то приятное ощущение все более и более привлекало меня к Нему.

У меня в то время только один Нарцисс и был в голове и в сердце – все остальное умерло для меня. Даже и моя страсть к нарядам была только вспомогательным средством, чтобы ему нравиться; если бы я знала, что он меня не увидит, то и не позаботилась бы о наряде. Я любила танцевать, но если его при этом не было, то мне казались очень скучны все эти движения. На великолепнейшее празднество, при котором он не присутствовал, мне не хотелось надеть на себя ничего нового, не хотелось даже и старое подобрать себе к лицу. Все кавалеры мне в одинаковой степени нравились, или, лучше сказать, все мне одинаково надоедали. Я подумала, что очень хорошо проведу этот вечер, если мне удастся со старшими составить партию, хоть нимало не любила игры, и, когда надо мною по этому поводу стал подтрунивать один старый приятель наш, я, быть может, в первый раз за весь тот вечер улыбнулась. То же было и с прогулками, и со всеми другими общественными удовольствиями, какие только можно себе представить.

Я для того, кого избрала,

Себя рожденною считала:

Его любовь была мне все[55].

Таким образом, часто видела я себя одинокою в обществе, и полное одиночество в большей части случаев нравилось мне более, нежели это одиночество среди толпы. Но деятельный ум мой не мог ни спать, ни грезить – я думала и чувствовала и мало-помалу приобрела способность беседовать с Богом о моих мыслях и чувствах. Тогда возникли в душе моей ощущения иного рода, не противоречившие, однако же, первым, ибо любовь моя к Нарциссу совершенно соответствовала всему плану творения и ни в чем не шла наперекор моим обязанностям. Они не противоречили друг другу и все же были совершенно между собой различны. Образ Нарцисса был единственным, носившимся передо мною, на котором сосредоточивалась вся любовь моя, но другое возникшее во мне влечение не имело предметом никакого образа и было неизъяснимо приятно. Его теперь уже нет во мне, и я его не могу к себе вернуть.

Мой милый, знавший все мои тайны, об этой тайне ничего не узнал. Я успела заметить, что он не сходился со мною в этом отношении, – он часто доставлял мне сочинения, в которых и крупным, и мелким оружием старались опровергнуть все, что можно назвать связью с невидимым существом. Я прочитывала эти книги, потому что он мне их присылал, но в сущности почти ничего не понимала из того, что в них писалось.

По отношению к наукам и знаниям дело тоже не обходилось без противоречий: он, как и вообще мужчины, постоянно осмеивал ученых женщин, а между тем непрестанно работал над моим образованием. Он говорил со мною обо всем, кроме правоведения, и, постоянно принося мне сочинения по всем возможным отраслям, в то же время повторял свое правило, что женщина должна скрывать свое знание тщательнее, нежели кальвинист – свою веру в католической стране. И между тем как я действительно выказывала себя совершенно естественным образом нисколько не умнее и не ученее, чем прежде, он первый не мог устоять против тщеславного желания поговорить при случае о моих личных преимуществах.

Один весьма известный светский человек, тогда всеми глубоко уважаемый за его ум и способности, пользовался в это время большим расположением при нашем дворе. Он обращал особенное внимание на Нарцисса и постоянно водился с ним. Случалось им спорить и о женской добродетели. Нарцисс очень подробно сообщал мне содержание их бесед. Я не пропускала его сообщения без своих личных примечаний, и мой друг потребовал от меня письменного изложения моих мнений. Я довольно бегло писала по-французски: уроки старого моего учителя не пропали без пользы, переписку с другом моим я постоянно вела по-французски, да к тому же вообще высшее образование можно было в то время получать только из французских книг. Мой трактат понравился графу; я должна была показать ему и кое-какие песенки, незадолго перед тем сочиненные мною. Одним словом, Нарцисс, по видимому, не мог отказать себе в удовольствии слишком горячо погордиться своею возлюбленною, и история, к великому его удовольствию, окончилась тем, что, отъезжая, граф прислал ему преумное послание, написанное французскими стихами, в котором упоминалось об их дружеском споре и говорилось между прочим, что мой друг может считать себя счастливым, так как ему после стольких сомнений и заблуждений придется в объятиях добродетельной и прелестной супруги узнать на опыте, что называется добродетелью. Это стихотворение было показано прежде всего мне, а потом почти всем и каждому, и каждый при этом мог думать все, что ему было угодно. Так бывало и во многих других случаях, и так вообще все чужеземцы, которых он уважал, должны были знакомиться с нами и бывать у нас в доме.

Известность и искусство нашего врача заставили на время поселиться в нашем городе одно графское семейство. И в этом доме Нарцисс тоже был принят как родной сын; он и меня ввел туда. У этих достойных людей можно было всегда найти приятное и для сердца, и для ума препровождение времени, и даже самые обычные общественные развлечения здесь казались менее пустыми, нежели где-либо. Всякому были известны наши взаимные отношения; с нами обращались сообразно нашим обстоятельствам, хотя и не касались главной сущности. Упоминаю об этом одном из наших многих