Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

досадовала на него за это. Я нимало не верила в справедливость его заверений и, может быть, была права, а он неправ, почитая женщин такими слабыми существами, но он говорил так убедительно и настоятельно, что однажды стало страшно, не прав ли он в самом деле, и я сказала ему с одушевлением: «Если опасность так велика и сердце человеческое действительно так слабо, то я буду молить Бога, чтобы Он меня сохранил».

Наивный ответ мой, по-видимому, обрадовал его, и он похвалил мое намерение, но в то время это было у меня не более как намерением, пустым словом: мои прежние чувства к Невидимому Существу почти заглохли во мне. Шум и блеск, окружавшие меня, рассеивали меня и увлекали за собою, как могучий поток. То были самые пустые годы моей жизни. По целым дням приходилось говорить о вздоре, не думать ни о чем здравом и только мечтать да бредить – вот в чем заключалось мое занятие. Не вспоминала я даже и о любимых моих книгах. Люди, окружавшие меня, и малейшего понятия не имели о науках: то были большею частью немецкие придворные, а этот класс тогда был совершенно необразован.

Такая обстановка, казалось бы, должна была привести меня на край погибели. Я жила среди чувственного веселья, не сосредоточивалась в себе, не молилась, не думала ни о себе, ни о Боге, но я смотрю как на милость на то, что мне не понравился ни один из множества этих прекрасных, богатых и щегольски одетых мужчин. Они были распутны и не скрывали этого – это меня отпугнуло от них, они украшали разговор свой двусмысленностями – это меня оскорбляло, и я стала к ним относиться очень холодно. Их неприличие превосходило часто всякое вероятие, и я позволяла себе быть грубой в отношении к ним.

Сверх того, мой старик однажды открыл мне по секрету, что не только добродетель, но даже и здоровье девушки часто может пострадать от сообщества большей части этой молодежи. Тогда уж я получила к ним совершенное отвращение и стала уже опасаться даже и подпускать их к себе близко. Я стала остерегаться и тех стаканов и чашек, из которых они пивали, и тех стульев, с которых поднимался кто-нибудь из них. Таким образом, я и физически, и нравственно очень уединилась, и все учтивости, какие мне от них случалось слышать, принимала гордо, как должный мне фимиам.

Между приезжими, которые тогда у нас бывали, особенно отличался от всех других молодой человек, которого мы в шутку называли Нарциссом[54]. Он приобрел себе известность на дипломатическом пути и потому рассчитывал, что при различных переменах, происходивших в это время при нашем дворе, ему легко будет получить выгодное место. Он вскоре познакомился с моим отцом, и как его сведения, так и обращение открыли ему вход в замкнутый кружок достойнейших людей. Отец мой много говорил ему в похвалу, и его красивая наружность еще более бы произвела на меня впечатления, если бы во всем существе его не выказывалось какое-то самодовольство. Я его видала, была о нем хорошего мнения, но никогда с ним не заговаривала.

На одном большом бале, на котором и он тоже находился, мы с ним танцевали менуэт, и тут, однако, мы не познакомились ближе. Когда стали танцевать мелкие танцы, которых я избегала из угождения отцу моему, заботившемуся о моем здоровье, я удалилась в соседнюю комнату и стала разговаривать с моими старшими подругами, которые там были заняты игрою.

Нарцисс, некоторое время также плясавший в зале вместе с другими, тоже зашел в ту комнату, где и я находилась, и, оправившись от кровотечения из носу, вынудившего его перестать танцевать, подсел ко мне и стал разговаривать. Спустя полчаса разговор так стал интересен, хотя тут не было ни малейшей примеси нежности, что нам обоим танцы сделались противны. Видя, что мы не танцуем, над нами многие начали смеяться, но мы на это не обратили внимания. На другой вечер мы снова вернулись к прерванному разговору предыдущего дня и очень заботливо берегли свое здоровье.

Так завязалось знакомство. Нарцисс ухаживал за мной и за моими сестрами, и тут опять начала я видеть все, что я знала, о чем передумала, что перечувствовала и о чем могла вести разговор. Мой новый друг, издавна находившийся в лучшем обществе, обладал сверх весьма положительных исторических и политических сведений обширными знаниями в области литературы, и для него не оставалось неизвестным ни одно из вновь выходивших в свет сочинений, особенно французских. Он и приносил, и присылал мне часто полезные и приятные книжки, но эти сношения наши приходилось скрывать более, нежели всякие любовные. Тогда все осмеивали ученых женщин, да и терпеть не могли и просто образованных, вероятно потому, что находили неловким, чтобы они пристыжали своими знаниями невежество стольких мужчин. Даже и сам отец мой, которому очень приятна должна бы была казаться эта новая возможность пополнить мое образование, требовал, чтобы эти литературные связи наши непременно оставались для всех тайною.

Так длились наши отношения более года, и я не могла сказать, чтобы Нарцисс выказал по отношению ко мне хоть сколько-нибудь любви или нежности. Он все был по-прежнему учтив и общителен, но не выказывал никакой страстности – напротив того, казалось, что он был не совсем равнодушен к прелестям моей младшей сестры, которая тогда была необыкновенно хороша. Он, шутя, придавал ей разные ласкательные прозвища из иностранных языков, из которых очень многие были ему хорошо известны и которых оригинальные обороты он очень охотно примешивал к своему немецкому разговору. Она не особенно отвечала на его любезности; это была совсем другая натура, и так как она вообще была очень резка, а он щекотлив, то очень часто не сходились они в пустяках. С матерью моей и с тетками он умел держаться очень хорошо и, таким образом, мало-помалу стал членом нашего семейства.

Не знаю, сколько бы еще времени продолжались эти наши отношения, если бы странный случай не заставил их разом измениться. Меня с сестрами пригласили в один дом, куда я ходила не очень охотно. Общество там бывало слишком смешанное, и в нем часто попадались люди если и не самого грубого, то все-таки самого пошлого сорта. На этот раз приглашен был и Нарцисс, и я только ради этого решилась туда отправиться: я, по крайней мере, была уверена, что найду человека, с которым можно будет поговорить. Уж и за обедом нам пришлось много вытерпеть: некоторые из