Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

хвалят не потому, что они превосходные актеры, а только потому, что они сносны, и из-за этого не отдают должной справедливости вашему необычайному таланту. Не лучше ли будет, если вы по-прежнему останетесь на сцене одни и при этом подыщете себе посредственных – я даже смею сказать, плохих – актеров за самое ничтожное жалованье? Этот народ со свойственным вам уменьем вы выдрессируете в механической стороне дела, а все остальное обратите на устройство оперы, и тогда вы увидите, что при том же труде и при тех же издержках вы гораздо более заслужите одобрения и несравненно более станете зарабатывать денег.

Серло был слишком польщен, а потому и не мог серьезно возражать ему. Он даже признался Мелина, что при своей страсти к музыке давно уже желал устроить нечто подобное, но в то же время заметил, что склонность публики к театру через это будет еще более направлена на ложный путь и что при такой смеси представлений на сцене, которая не будет ни вполне оперною, ни вполне драматическою, в публике должен будет утратиться и последний остаток вкуса к цельным и строго определенным произведениям драматического искусства.

Мелина по этому случаю довольно грубо подшучивал над педантическими идеалами Вильгельма в этой сфере, над его высокомерной претензией развивать вкус публики, вместе того чтобы угождать ей, и они оба заключили союз с полным убеждением, что им следует только собирать деньги, богатеть или веселиться, при этом они едва могли скрывать желание поскорее отделаться от тех людей, которые могли воспрепятствовать исполнению их плана. Мелина сожалел о том, что слабое здоровье Аврелии не обещает ей долгой жизни, а между тем думал совсем иное. Серло, по-видимому, досадовал, что Вильгельм не может быть певцом, а этим самым намекал на то, что вскоре должен будет с ним расстаться. Мелина выступил с целым реестром всяких сокращений в расходах, которые, по его мнению, могли быть сделаны, и Серло увидал в нем утроенную замену своего покойного зятя. Они, конечно, сознавали, что все переговоры эти должно ими держать в тайне, сошлись благодаря этому еще ближе и, пользуясь каждым удобным случаем, совещались наедине о том, что происходило перед их глазами, порицали все предпринимавшееся Аврелией и Вильгельмом и постоянно вырабатывали в голове свой новый проект.

Но как ни молчали они о своем плане, как ни остерегались высказываться, однако же у них не хватило политического такта, чтобы скрыть свои замыслы и в обращении. Мелина стал противоречить Вильгельму в некоторых случаях, подлежавших его кругу действий, а Серло, который никогда не бывал слишком ласков с сестрою, становился все более и более резким по мере того, как болезнь ее усилилась, и чем более она заслуживала снисхождения при том неравном и постоянно раздраженном состоянии, в каком находилась.

В это самое время задумали они сыграть «Эмилию Галотти». Пьеса была очень удачно обставлена, и всем актерам в ограниченном круге действия этой трагедии можно было выказать все разнообразие своей игры. Талант Серло совершенно подходил к роли Маринелли, роль Одоардо выполнялась также очень хорошо, мадам Мелина очень умно играла роль матери, Эльмира в самом выгодном свете выставлялась в роли Эмилии, Лаэрт с большим достоинством выполнял роль Аппиани, а Вильгельм несколько месяцев употребил на изучение роли принца. При этом случае он и сам с собою, и с Серло, и с Аврелией часто обсуждал вопрос о том, какая разница в приемах и обращении между человеком благородным и знатным и в какой мере манера первая должна заключаться во второй, вторая же не должна входить в первую.

Серло, который сам в роли Маринелли представлял чистый, некарикатурный тип придворного, высказал относительно этого пункта несколько здравых мыслей. «Внешнее приличие знатного, – сказал он, – трудно передать, потому что оно собственно чисто отрицательного свойства и приобретается лишь долгим постоянным упражнением. В его манерах не следует представлять ничего такого, что указывает на внутреннее достоинство, ибо этим путем нетрудно было бы впасть в изображение гордости, – скорее, следует только избегать всего несовместного с достоинством, всего низкого, не следует никогда забываться, должно постоянно и на себя и на других обращать внимание, себе не прощать ничего, для других не делать ни много, ни мало, ничем не казаться растроганным, ничем не волноваться, ни в каком случае не поступать поспешно, во всякую данную минуту уметь себя сдержать и таким образом сохранять внешнее равновесие, как бы ни бушевало внутри. Благородный человек может позабыться на мгновение, знатный – никогда. Последний напоминает собою прекрасно одетого человека: он и сам ни к чему не прислонится, и другие остерегаются его как-нибудь задеть. И как ни отличается он от других, а все же чувствует себя неловко, когда остается один, потому что и в этом искусстве, как во всяком другом, в конце концов самое трудное всегда должно выполняться легко. Так и знатный, несмотря на всю отдельность от других, должен всегда казаться связанным с ними, нигде не являться принужденным, везде быть покладистым, всюду являться первым и ни в каком случае не выставляться таковым. Итак, очевидно, чтобы знатным казаться, следует быть знатным, отсюда же становится ясно и то, почему все женщины вообще скорее, нежели мужчины, способны принимать на себя эту внешность, почему и из числа мужчин легче всего дается эта манера придворным и военным».

Вильгельм после этого объяснения стал почти отчаиваться в удовлетворительном исполнении своей роли, однако же Серло помог ему сообщением нескольких тончайших замечаний относительно частностей и приготовил его в такой степени, что он при представлении, по крайней мере в глазах толпы, явился очень приличным принцем.

Серло обещал сообщить ему после представления те замечания, какие покажутся ему необходимыми, но неприятный спор между братом и сестрой воспрепятствовал всяким критическим беседам. Аврелия играла роль графини Орсина так, как, вероятно, уже никто более не будет ее играть: роль эта была ей известна, и на репетициях она относилась к ней равнодушно, на самом же представлении она, так сказать, открыла все шлюзы своей личной горести, и потому представление вышло таким, каким ни один поэт не мог бы его себе представить даже в первом пылу своих ощущений. Болезненные усилия ее были вознаграждены неистовыми выражениями восторга публики, но зато она лежала почти без чувств на своем кресле, когда посетили ее после представления.

Серло уже успел выразить ей свое негодование на ее преувеличенную игру (так выразился он) и на то, что она обнажала самые тайные стороны своего сердца перед публикой, которой более или менее была