Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

в особенности же молодые и изящные, привлекали к себе общее внимание, и похвалы сыпались на них со всех сторон, а Серло с Аврелией, как ни старались играть, все же ни от кого не заслуживали желанных аплодисментов. Правда, этому были и другие причины. Всем бросалась в глаза гордость Аврелии, и многим было известно, что она относится к публике с презрением. Серло же, хоть и старался льстить каждому в отдельности, однако же остроты и резкости его, касавшиеся всей публики вообще, часто доходили до ушей ее и повторялись многими. Новые члены труппы, напротив того, с одной стороны, были совершенно чужды и незнакомы публике, с другой – молоды, любезны и заискивали в чужой помощи, вследствие чего вскоре и сыскали себе покровителей.

К тому же вскоре присоединились сюда некоторые внутренние беспокойства и неудовольствия, ибо как только заметили, что Вильгельм принял на себя должность режиссера, большая часть актеров принялась безобразничать, в особенности когда он по своему обыкновению вздумал во все внести несколько более порядка и точности и преимущественно настаивал на том, чтобы все механическое выполнялось пунктуально и в строгой системе.

В короткое время все отношения, незадолго перед тем стоявшие почти на идеальной высоте, вдруг стали такими плоскими, какими они разве могут быть только в обыкновенных странствующих труппах. И, к сожалению, как раз в то время, когда Вильгельм при помощи труда, стараний и усилий успел ознакомиться со всеми потребностями своего ремесла и вполне приспособил к нему и личность, и деятельность свою, пришлось ему убедиться, что это ремесло менее, нежели всякое другое, заслуживает затраты сил и времени. Работа была очень тягостна, а вознаграждение ничтожно. Он бы готов был взяться за всякое другое дело, при котором, по крайней мере покончив его, можно было бы наслаждаться спокойствием духа, охотнее, нежели за это, где, преодолев множество механических трудностей, надо было еще добиваться главной цели своей деятельности при пособии величайших усилий ума и напряжения чувства. Ему приходилось и выслушивать жалобы Аврелии на расточительность брата, и прикидываться, что он не понимает намеков Серло, когда тот издалека старался навести его на мысль о женитьбе на сестре. Притом же должен он был скрывать от всех и свое личное горе, сильно тяготившее его: человек, посланный им в погоню за Филиной и за подозрительным офицером, не возвращался и ничего не давал о себе знать, так что друг наш считал, что он вторично утратил Марьянну.

В это самое время наступил общий траур, вследствие которого нужно было закрыть театр на несколько недель. Вильгельм воспользовался этим временем, чтобы посетить того священника, у которого помещен был им старый арфист. Он отыскал этот дом в приятной местности, и первое, что ему бросилось в глаза во дворе, был старик-арфист, обучавший какого-то мальчика игре на своем инструменте. Он очень обрадовался Вильгельму, встал со своего места и, подавая ему руку, сказал: «Видите ли, я на свете еще не даром живу покамест. Позвольте мне продолжать, так как все часы дня у меня распределены».

Священник очень дружелюбно принял Вильгельма и рассказал ему, что старику становится уже гораздо лучше и есть надежда на его полное выздоровление.

Весьма естественно, разговор их перешел на способы лечения помешанных.

– Кроме физических сторон болезни, – сказал священник, – часто представляющих нам непреодолимые трудности и для совещания о которых я обыкновенно приглашаю к себе одного весьма разумного врача, я нахожу, что для излечения сумасшествия средства нужны лишь самые простые. Они те же самые, которые препятствуют и здоровым подвергнуться сумасшествию. Следует возбуждать их самодеятельность, приучать их к порядку, истолковывать им, что участь их разделяют с ними многие, что необычайный талант, большое счастье или несчастье составляют только небольшие отступления от обыденной жизни, – и никакое сумасшествие не закрадется в них, а какое есть, мало-помалу их оставит. Я распределил по часам весь день старика: он нескольких детей учит играть на арфе, помогает работать в саду и уже стал гораздо веселее. У него уже проявилось желание поесть той капусты, которую он сажает, и он очень ревностно принялся обучать на арфе моего сына; он ему подарил ее на случай смерти своей и потому хочет, чтобы подарок этот не оказался для него непригодным. Как священник я стараюсь как можно менее говорить с ним о его странных сомнениях, но при деятельной жизни столько случается с человеком разных событий, что он вскоре почувствует, что только деятельность уничтожает в нас все возможные сомнения. Я за дело свое принимаюсь исподволь, и если мне удастся снять с него рясу да заставить его обрить бороду, то уж я этим много сделаю: ничто так легко не приближает нас к помешательству, как желание отличаться от других, и ничто так не поддерживает обыкновенный рассудок, как необходимость жить с остальными людьми общею жизнью. А между тем сколько еще есть, к прискорбию, в нашем воспитании и в наших гражданских учреждениях таких начал, которыми мы способствуем тому, чтобы сводить с ума и себя самих, и детей наших!

Вильгельм провел несколько дней у этого разумного человека и узнал от него интереснейшие истории не только о помешанных людях, но и о таких, которых все считают умными, даже мудрыми, и которые между тем по своим особенностям близки к сумасшествию.

Но еще втрое более оживился разговор, когда пришел к священнику его приятель-медик, который часто его навещал и обыкновенно помогал ему в его человеколюбивых заботах. То был уж пожилой человек, который, однако же, несмотря на слабость здоровья, уже много лет сряду посвящал себя исполнению благороднейших обязанностей. Он был большим другом сельской жизни и почти не мог жить иначе, как на чистом воздухе, при этом он очень любил общество, был чрезвычайно деятелен и уже несколько лет сряду выказывал особенную наклонность дружиться со всеми сельскими священниками. Каждому, занимавшемуся чем-нибудь полезным, он старался непременно помочь, другим, еще колебавшимся в выборе занятия, старался внушить охоту к чему-нибудь, а так как он состоял в постоянных сношениях с дворянством, чиновниками и судьями, то ему незаметно удалось в течение двадцати лет сделать многое для усовершенствования некоторых отраслей сельского хозяйства, пустить в дело то, что полезно для полей, животных и людей и, таким образом, способствовать распространению истинного просвещения.

– Для человека, – сказал он, – только одно и может назваться большим несчастием – именно когда в голове у него водворится какая-нибудь идея, которая не может оказывать никакого влияния на деятельность его или отвлекает его от деятельности. У меня теперь в моей