Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

любовь, все счастье своей юности! Он хочет оправдаться перед ней в том, что так неласково покинул ее, он хочет просить у ней прощенья, хочет и ей простить все, в чем она была против него виновата. Он даже не будет более заявлять и своих прав на нее, лишь бы только ему удалось еще раз увидеть ее в живых и счастливою!

Филина отрицательно покачала головой и сказала:

– Друг мой, говорите потише. Не будем себя обманывать, и если даже эта девушка действительно ваша бывшая подруга, то ее нужно пощадить, ведь она вовсе не предполагает вас здесь встретить. Совсем иные обстоятельства приводят ее сюда, а ведь вы, я думаю, знаете, что иногда приятнее было бы встретить привидение, нежели не вовремя столкнуться с прежним своим любовником. Я ее спрошу, приготовлю, и мы обдумаем, как нам следует поступить. Я завтра запиской извещу вас, в котором часу вам приходить сюда, да и вообще приходить ли. Вы должны меня во всем послушаться, потому что клянусь вам, что против моей воли и воли моей подруги никто не увидит это милое создание. Двери мои будут заперты получше сегодняшнего; а ведь не придете же вы ни с топором, ни с ломом.

Как ни умолял ее Вильгельм, что ни говорил и Серло, все было напрасно. Оба друга должны были наконец уступить ей и удалиться.

Нетрудно каждому представить себе, какую тревожную ночь провел Вильгельм. Как вяло тянулись часы дня, в которые Вильгельм ожидал Филининой записки, – это понятно. К несчастию, ему в тот же вечер приходилось играть, и никогда еще не переносил он такой муки. По окончании пьесы он поспешил к Филине, не спрашивая, приглашен ли он или нет. Он нашел ее дверь запертою, и домашние сказали ему, что мамзель поутру рано уехала из города с каким-то молодым офицером, что хоть она и сказала, отъезжая, что вернется через несколько дней, но этому едва ли можно верить, так как она со всеми расплатилась и все вещи захватила с собою.

Вильгельм был вне себя от этого известия. Он поспешил к Лаэрту и предложил ему погнаться за Филиной и во что бы то ни стало добыть достоверные сведения о ее спутнике. Лаэрт же стал упрекать Вильгельма в его страстности и доверчивости.

– Я готов побиться об заклад, – сказал он, – это не кто иной, как Фридрих. Мальчик этот из хорошего дома, я очень хорошо знаю. Он безумно влюблен в эту девушку и, верно, у родственников выманил столько деньжонок, что опять может пожить некоторое время с нею.

Эти возражения не убедили Вильгельма, однако же все-таки заставили его усомниться. Лаэрт поставил ему на вид и то, как неправдоподобна была сказка, придуманная Филиной, заметил, что и фигурой, и цветом волос офицер этот вполне сходен был с Фридрихом и что уехавших будет очень нелегко нагнать, так как они имеют на своей стороне лишних двенадцать часов пути, а главное, что Серло никак не мог без них обоих обойтись в труппе.

Все доводы эти привели к тому, что Вильгельм наконец отказался от намерения лично преследовать Филину. Он поручил это дело надежному человеку, которого в тот же вечер успел подыскать Лаэрт. Человек это был положительный, который уж многим господам служил и проводником, и курьером в различных переездах, а теперь жил в городе без дела. Ему дали денег, ему все пояснили и поручили, чтобы он беглецов отыскал, потом не упускал бы их из виду и тотчас же бы известил друзей о том, как и где он их найдет. И вот он тотчас же сел на коня и поскакал вслед за двусмысленной парочкой, и Вильгельм только тогда стал понемногу успокаиваться.

Глава XVI

Удаление Филины не произвело никакого особенного впечатления ни на театр, ни на публику. Она ничему не придавала серьезного значения; женская половина труппы ее ненавидела, а мужчины более любили встречаться с нею наедине, нежели на сцене, так что ее прекрасное сценическое дарование пропадало даром. Тем более старания прилагали остальные члены труппы, особенно выдавалась госпожа Мелина своим прилежанием и внимательностью. Она как и прежде внимательно усваивала правила Вильгельма, приноровлялась к его теории и его примеру, и с некоторого времени в ней явилось что-то такое, что делало ее более интересною. Вскоре добилась она верной игры и вполне овладела естественностью тона в разговоре, отчасти и в чувстве. Умела она угодить и прихотям Серло и, чтобы понравиться ему, старательно занималась пением, и тут же вскоре достигла той степени уменья, какая нужна для доставления удовольствия обществу.

Труппа пополнилась вскоре еще несколькими новыми актерами, и так как Вильгельм и Серло действовали неутомимо каждый по-своему: Вильгельм – обращая преимущественное внимание на тон и смысл всей пьесы, Серло – тщательно обрабатывая отдельные ее части, то весьма похвальное рвение одушевляло и актеров, а публика очень интересовалась ими.

– Мы напали на хорошую дорогу, – сказал однажды Серло, – и если так же будем продолжать, то и публика скоро выведена будет нами на путь истинный. Людей весьма нетрудно сбить с толку пустыми и плохими представлениями, но сумей-ка им предложить разумное и дельное в интересном виде, они сейчас отдадут ему предпочтение. Главный недостаток нашего театра, причина, препятствующая развитию разумного сознания и в зрителях, и в актерах, – это какая-то излишняя пестрота во всем, отсутствие границы, которая бы могла нам служить точкою опоры при суждении. Я не вижу никакой выгоды в том, что мы свой театр обратили как бы в бесконечное поле, а между тем теперь ни директору, ни актеру нельзя еще заключать себя в известные пределы, пока, быть может, вкус самой нации не укажет со временем надлежащих границ. Каждое хорошее общество может существовать только при известных условиях – так же точно и хороший театр. Известного рода приемы и выражения, известные предметы и способы обращения должны быть исключены, ведь мы не беднеем, когда несколько стесняем свой домашний быт.

Они в этом отношении бывали более или менее согласны и несогласны. Вильгельм и большая часть труппы были на стороне английского театра, а Серло и другие – французского.

Согласились в часы досуга, которых, к сожалению, так много бывает у актера, сообща прочитывать знаменитейшие пьесы обоих театров и отмечать все лучшее и заслуживающее в них подражания. И действительно, начали с нескольких французских пьес. Аврелия удалялась каждый раз, как начиналось чтение. Сначала полагали, что она больна, но однажды Вильгельм спросил ее о