Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Серло особенно хвалил тень за то, что она не говорила ремесленно жалобным тоном и кончила свою речь даже такими строками, которые были действительно приличны духу такого великого героя, возбуждающего сына своего к отмщению. Вильгельм запомнил эти строки и обещал занести их в рукопись.

Среди веселого ужина и не заметили, что за столом не было ни детей, ни арфиста, но они вскоре явились, и в очень милом виде. Они пришли втроем и прекрасно наряженные: Феликс ударял в треугольник, Миньона – в бубен, а старик навесил на себя тяжелую арфу и играл на ней на ходу. Они обходили кругом стола и пели разные песни. Их угощали всем, и каждый думал, что делает благодеяние, давая детям пить сладкого вина, сколько им было угодно; взрослые в тот вечер тоже не дали спуску славным бутылкам, которых целая корзина принесена была им в подарок от друзей-театралов. И дети долго пели и плясали кругом стола; в особенности весела была Миньона – так весела, как ее еще никогда и не видали. Она била в бубен удивительно быстро и красиво, то проводя пальцем взад и вперед по коже его, то ударяя в него обращенной рукой или косточками пальцев, то с различным ритмом ударяя им себя по голове, по колену или заставляя звенеть бубенчики, и таким образом извлекала из этого простейшего инструмента самые разнообразные звуки. Нашумевшись и наигравшись досыта, дети уселись в то кресло, которое за столом стояло как раз против Вильгельма, никем не занятое.

– Ступайте прочь с этого кресла! – закричал Серло. – Оно поставлено здесь нарочно дли тени отца. Коли она придет, так вам плохо придется.

– Я ее не боюсь, – отвечала Миньона. – Коли придет, так мы и встанем. Это мой дядя, и мне зла не сделает.

Этих речей не понял никто, кроме тех, которые знали, что она своего мнимого отца называла «большим дьяволом». Общество переглянулось и еще более утвердилось в том подозрении, что Серло знает что-нибудь насчет этой тени. Затем продолжали пить и болтать, и девицы от времени до времени боязливо оглядывались на дверь.

Дети, сидевшие в большом кресле и едва приметно выглядывавшие из-за края стола, словно куклы из-за ширм Полишинеля, начали в этом положении представлять пьесу. Миньона отлично подражала гнусливому разговору и так ударялась лбом о голову Феликса и о край стола, как оно бы, казалось, возможно было только деревянным куклам. Вообще Миньона была весела до бешенства, и как она ни смешила сначала все общество своими проделками, однако же пришлось-таки им положить конец. Но все внушения были напрасны: она вскочила из-за стола и стала около него кружиться с бубном в руках, волосы ее распустились, она закинула назад голову и как бы метала во все стороны все члены свои, подобно тем менадам[50], которых дикие и почти невозможные положения часто еще и до сих пор изумляют нас на древних памятниках.

Всех возбудила веселая игривость детей, и каждый старался чем-нибудь способствовать общему веселью. Дамы стали петь, Лаэрт просвистал соловьем, а педант задал на варганчике концерт pianissimo. Между тем соседи и соседки играли между собой в разные игры, причем руки встречались и перемешивались; у иных парочек не было недостатка в выражении нежности, подававшей большие надежды на будущее. Госпожа Мелина в особенности не могла скрыть, что она решительно неравнодушна к Вильгельму. Было уж поздно, а Аврелия, которая одна только и сохранила возможность владеть собою, напомнила всем, вставая из-за стола, что пора уже разойтись.

Серло на прощание еще угостил все общество фейерверком, с почти непостижимым искусством подражая ртом звуку ракет, швермеров и огненных колес, – стоило только закрыть глаза, и обман был полный. Между тем все уже встали, и кавалеры подали дамам руки, чтобы проводить их домой. Вильгельм шел позади всех с Аврелией.

На лестнице повстречался с ними режиссер и сказал:

– Вот та дымка, в которой дух исчез. Она осталась в траппе, захлопнутая, и мы ее вот только что теперь отыскали.

– Замечательная реликвия! – сказал Вильгельм и взял дымку.

В ту же минуту он почувствовал, что кто-то хватает его за руку, и тотчас же сильную боль в руке. Миньона поджидала его, спрятавшись, и, ухватив за руку, укусила ее. Затем она быстро мелькнула вниз по лестнице и исчезла.

Когда все общество вышло на свежий воздух, то почти каждый заметил, что в тот вечер все чересчур пересытились хорошим, и все разошлись, не простившись друг с другом.

Едва добрался Вильгельм до своей комнаты, как сбросил с себя платье и поспешно лег в постель, потушив свечу. Сон было уже хотел тотчас овладеть им, однако же какой-то шорох, послышавшийся в его комнате, по-видимому за печкой, обратил на себя его внимание. Его разгоряченному воображению тотчас представился образ закованного в латы короля; он поднялся и собирался уже заговорить с духом, как вдруг нежные ручки обняли его крепко-крепко, чьи-то поцелуи зажали ему рот, и он почувствовал на груди своей чью-то грудь, которую у него не хватило мужества оттолкнуть от себя.

Глава XIII

Вильгельм поднялся на другой день с неприятным ощущением и увидел, что постель около него пуста. Голова его все еще была несколько отуманена от вчерашнего ужина, так как он не совсем еще успел выспаться, и самое воспоминание о странном ночном посещении его тревожило. Прежде всего подозрение его пало на Филину, но ему казалось, что то прекрасное тело, которое он чувствовал в своих объятиях, едва ли могло принадлежать ей. Упоенный ласками своей немой и неизвестной посетительницы, друг наш уснул, а между тем ее и след простыл. Он вскочил и, одеваясь поспешно, подошел к двери, которую обыкновенно замыкал на задвижку, – он нашел ее приотворенною и не мог вспомнить, запер ли он ее с вечера или нет.

Но всего страннее показалась ему та дымка, которую он нашел на своей постели. Он принес ее с собою да, верно, тут сам и бросил. То был кусок серого флера, на кайме которого черными буквами вышита была какая-то надпись. Он развернул ее и прочел слова: «В первый и последний раз! Беги, юноша, беги!» Это поразило его, и он не знал, что сказать.

В эту самую минуту вошла Миньона и принесла ему завтрак. Вильгельма удивил вид этого ребенка, даже почти испугал: казалось, что она за эту ночь успела вырасти. Она прошла мимо него с благородной