Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

же понюхать табаку. Они даже держались того мнения, что если актеру предстояло играть пьесу не в сапогах, а в башмаках, то в башмаках же следовало ему и репетировать, и особенно горячо нападали они обыкновенно на актрис, если те на репетициях прятали руки в складки своих платьев[45].

Сверх того, по настоянию этих же любителей устроилось очень хорошее дело: все мужчины-актеры стали обучаться военным упражнениям. «Столько есть в пьесах военных ролей, – говорили они, – что ничего не может быть противнее, как видеть на сцене в капитанском или майорском мундире людей, не имеющих ни малейшей военной выправки». Вильгельм и Лаэрт первые поступили в обучение к фельдфебелю и вместе с тем продолжали очень тщательно свои упражнения в фехтовании.

Так-то трудились оба эти любителя над выработкой труппы, которой состав оказался так удачен. Они заботились о будущем удовольствии публики, между тем как эта публика при случае посмеивалась над их отчаянным любительством. Она не знала, насколько ей следовало благодарить именно их, в особенности за то, что они постоянно побуждали актеров не забывать самого главного – говорить внятно и громко. В этом пункте они более всего встречали неудовольствия и противоречий со стороны актеров, из которых большая часть хотела, чтобы их каждый слышал, а между тем очень немногие старались говорить так, чтобы их можно было слышать. Одни приписывали невнятность речи своей тому, что здание дурно выстроено, другие утверждали, что ведь нельзя же кричать, когда приходится говорить естественно, или по секрету, или нежно.

Наши театралы, обладавшие необычайным терпением, старались всеми силами выйти из этого затруднения, побороть упрямство актеров. Не было у них недостатка ни в доводах, ни в лести, и они наконец все-таки добились своей конечной цели, причем им много помогал хороший пример Вильгельма. Он просил их садиться на репетициях в самые отдаленные углы театра, и как только они не совсем внятно начинали его слышать, тотчас же постучать ключом о скамейку. Он хорошо произносил слова, размерял их, постепенно возвышал голос и никогда не перекрикивал в наиболее патетических местах. С каждою репетицией менее и менее становилось слышно постукиванье ключиков; тот же способ более и более начинал нравиться и всем остальным актерам, и наконец можно было надеяться, что пьеса будет слышна всем изо всех углов театра.

Из этого примера нетрудно видеть, как люди вообще могут добиваться своих целей только на свой собственный лад, как вообще бывает трудно истолковать им то, что, собственно, и само собою понятно, и как нелегко всякого предпринимающего что-либо привести к сознанию даже и первейших основных условий, без которых исполнение предприятия его немыслимо.

Глава IX

Так продолжали они заботиться и о декорациях, и о костюмах и делать все остальные распоряжения. Насчет некоторых мест и сцен Вильгельм имел свои особенные фантазии, и Серло уступал ему, отчасти имея в виду контракт, отчасти из убеждения и в тех видах, чтобы привлечь этою любезностью Вильгельма на свою сторону и тем с большею легкостью потом управлять им.

Так, например, Вильгельм хотел, чтобы при первой аудиенции король и королева сидели на троне, а придворные находились около них по сторонам, и в числе их, незамеченным, стоял бы и Гамлет. «Гамлет, – говорил он, – должен тут держать себя совершенно спокойно: его черная одежда уже резко отличает его от всех других; он скорее должен прятаться, чем выставляться напоказ. Только тогда, когда аудиенция уже окончится и король заговорит с ним как с сыном, только тогда уж может он приблизиться к нему и повести сцену своим порядком».

Очень затруднили их и те два портрета, на которые Гамлет так резко указывает в сцене с матерью. «Мне нужно, – говорил Вильгельм, – чтобы они оба во весь рост висели по бокам главной входной двери. Старый король должен быть написан в полном вооружении, точно таким, каким он является в виде тени, и висеть по ту сторону двери, по которую является тень. Мне хотелось бы, чтобы эта фигура изображена была так: правой рукой делает он повелительный жест и в то же время вполоборота и как бы через плечо смотрит на зрителей – чтобы изображение как можно более походило на тень в ту минуту, когда она выходит из дверей. Очень сильно будет впечатление, если в эту минуту королева будет смотреть на портрет, а Гамлет на тень. Отчим Гамлета может быть изображен в королевском одеянии, но не таким грандиозным, как старый король».

И много было подобных же мелочей, о которых нам, быть может, еще придется упомянуть.

– Вас, значит, нельзя просить и о том, чтобы Гамлет не умирал в конце пьесы? – сказал Серло.

– Да как же я его могу оставить в живых, – сказал Вильгельм, – когда вся пьеса ведет его к смерти? Ведь мы уже так много с вами об этом говорили.

– Да публике-то хотелось бы, чтобы он остался в живых.

– Я охотно готов оказать ей всякую услугу, но это совершенно невозможно. Разве мы часто не желаем, чтобы продлилась жизнь честного и полезного человека, который умирает от хронической болезни? Семейство плачет и умоляет врача, который не может остановить смерти, и точно так же, как этот врач не в силах противостоять закону природы, так точно и мы не можем изменять признанный закон искусства. Я считаю ложною уступчивостью толпе это возбуждение в ней тех ощущений, какие ей угодно иметь, а не те, какие в ней должны быть.

– Кто деньги приносит, тот и товару требует такого, какой ему нравится.

– До некоторой степени это верно, но ведь взрослая публика заслуживает того, чтобы ее уважали, чтобы не обращались с ней, как с детьми, у которых хотят выманить деньги. Ее нужно мало-помалу приучить к хорошему и этим хорошим возбуждать в ней и чутье, и вкус к хорошему, и она будет с двойным удовольствием платить вам деньги, потому что этой издержке не противится ни рассудок, ни разум ее. Публике можно и льстить, как любимому ребенку, но льстить, чтобы исправить ее, чтобы просветить ее на будущее время, а не так, как льстят знатному или богачу, чтобы навеки вкоренить то заблуждение, которое употребляют себе в пользу.

Так рассуждали они еще обо многом таком, что касалось этого вопроса, обо всем, что еще можно было изменить в пьесе и что следовало оставить неприкосновенным. Мы более не будем останавливаться на этом, а может быть, только впоследствии изложим новую обработку «Гамлета» для той части наших читателей, которой она может