Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

рассказа и читать их совершенно свободно и легко. Никакое запоминание роли наизусть не поможет, если актер предварительно не успел проникнуться духом и вникнуть в смысл хорошего писателя, буква тут ни при чем.

Серло заверял, что он на все остальные репетиции, даже на генеральную, готов смотреть сквозь пальцы, если только считка произведена была как следует. «Ведь, право, ничего не может быть смешнее, – сказал он, – как когда актеры начинают говорить об изучении ролей. Это решительно то же, как если бы франкмасоны принялись толковать о действительных работах»[44].

Считка сошла отлично, и можно сказать, что и ко всей славе труппы, и к приему, оказанному ей публикой, фундаментом послужили именно эти толково и с пользой проведенные несколько часов считки.

– Вы это хорошо сделали, друг мой, – сказал Серло, когда они с Вильгельмом потом остались наедине, – что так серьезно поговорили с нашими сотрудниками, хоть я и опасаюсь, что они едва ли будут в состоянии исполнить ваши требования.

– Как так? – возразил Вильгельм.

– А вот, видите ли, – сказал Серло, – как ни легко казалось бы возбудить воображение людей, как ни охотно слушают они вследствие этого сказки, а все же очень редко между ними встречаются такие, которых воображение можно было бы до некоторой степени назвать производительным. Это видим мы особенно ясно на актерах. Каждый из них очень доволен, когда ему удастся взять на себя прекрасную, видную, блестящую роль, но большая часть их умеет ограничить ее только тем, что самодовольно поставит себя на место героя, нимало не беспокоясь о том, будет ли кто-нибудь другой принимать его за этого героя. И очень, очень немногим дана способность живо представлять, что именно автор думал выразить своей пьесой, что нужно добавить здесь от своей индивидуальности, чтобы надлежащим образом выполнить роль; способность силою собственного убеждения в том, что ты здесь совсем другой человек, заставить и зрителя перейти на сторону этого убеждения; способность преобразить эти доски в храм, а эти картонные кулисы в действительные леса с помощью внутренней правды в передаче роли. Эта внутренняя сила духа, которая одна только обманывает зрителя, эта вымышленная правда, которая одна производит действие, которою одною и достигается иллюзия – многие ли способны понять ее? Вот потому-то и не будем слишком много настаивать на духе и чувстве в выполнении. Лучшим способом в этом случае будет, если мы спокойно разъясним друзьям нашим смысл буквы и откроем для их разума возможность понимания. Кто способен понять, тот сейчас же сам и озаботится о том, чтобы как можно умнее и тоньше выразить понятое, а кто лишен этого, тот по крайней мере после такого истолкования не прочтет и не сыграет роли своей совершенно фальшиво. Но у актеров, как и вообще между людьми, самые пагубные притязания те, которые делаются на понимание духа, между тем как самая буква еще не совсем понята ими.

Глава VIII

Вильгельм явился на первую репетицию очень рано и очутился на сцене один-одинешенек. Эта местность поразила его и впечатлением своим возбудила самые странные воспоминания. Декорации, изображавшие леса и деревни, стояли здесь точь-в-точь так же, как на сцене театра в его родном городе, и так же, как в одну из репетиций, когда Марьянна горячо призналась ему в любви своей и обещала ему первую счастливую ночь. Крестьянские хижины на сцене напоминали ему настоящие; настоящее солнце, западая на сцену лучами своими сквозь полуоткрытый ставень, освещало часть скамьи, чуть-чуть прибитой к дверям хижины, только солнце это, к сожалению, уже не освещало более ни стана, ни плеч, ни груди Марьянны. Он присел на скамью, задумался об этом странном совпадении обстоятельств, и ему показалось, что он легко, может быть, должен будет увидеть ее опять на том же месте. А дело-то все – увы! – заключалось только в том, что та пьеска, к которой эта декорация принадлежала, в то время очень часто давалась на немецкой сцене!

Эти мысли были прерваны приходом остальных актеров, вместе с которыми вошли и еще двое театралов, которые приветствовали Вильгельма с восторгом. Один из них до некоторой степени состоял при особе госпожи Мелина, а другой был чистейшим другом театрального искусства, и оба принадлежали к тому разряду любителей, каких бы могла себе пожелать любая труппа. Трудно было сказать, чего было у них больше – любви к сцене или знания сцены. Они слишком любили ее, чтобы быть в состоянии знать ее как следует, и знали достаточно для того, чтобы уметь оценить хорошее и гнать дурное. Но при своей склонности терпели они и посредственное, а в какой степени они наслаждались хорошим и предвкушали его и потом, – это и выразить невозможно. Механическое доставляло им удовольствие, духовное приводило их в восторг, и любовь к сцене была в них так велика, что и бессвязная репетиция способна была произвести на них нечто вроде иллюзии. На их взгляд, недостатки обыкновенно отодвигались на задний план, а все хорошее сильно выдвигалось на передний. Словом, это были те любители, какие необходимы каждому художнику. Более всего любили они странствовать из-за кулис в партер, из партера обратно за кулисы, более всего любили проводить время в гардеробной театра, деятельнее всего занимались мелочами постановки, костюмирования, декламации актеров, любимейшим разговором их было рассуждение о произведенном эффекте, а постоянным стремлением – оказывать актерам услуги и любезности, поддерживать в них внимательность, деятельность и добросовестность и без особенных издержек доставлять труппе разные удовольствия. Они оба добились исключительного права являться на сцену во время репетиций и представлений. Что касается представления «Гамлета», то они не во всем сходились с Вильгельмом; в некоторых случаях он уступал им, но большею частью отстаивал свое мнение, и вообще беседы с ними много способствовали выработке его вкуса. Он показывать обоим друзьям, что высоко их ценит, а они, в свою очередь, предсказывали ни более ни менее, как то, что благодаря этим соединенным усилиям немецкий театр вступит в новую эпоху существования.

Присутствие этих обоих любителей при репетициях было очень полезно. Они в особенности убеждали актеров наших в том, что и при репетициях, как в спектакле, следует постоянно связывать слова с положением и действием и все это вместе механически сливать в одно посредством привычки. Особенно руками не следует, и на репетиции трагедии, делать никаких неуместных движений; трагический актер, на репетиции нюхающий табак, должен делать это весьма умеренно и осторожно, ибо очень вероятно, что ему и на самом представлении захочется в этом месте точно так