Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

нарушить никакой обработкой, нельзя даже и представить в ином виде. Вот эта-то сторона более всего и привлекает общее внимание, к ней-то никто и не смеет прикоснуться, она-то и производит наибольшее впечатление, и она-то, как я слышал, и принята уже почти на всех немецких сценах. Только, мне кажется, при этом сделали ту ошибку, что на другую сторону пьесы, а именно на внешние отношения действующих лиц, влекущие за собою их передвижения с одного места на другое, на связь вследствие случайностей всякого рода, не обратили достаточного внимания и обо всем этом упоминают только вскользь и даже просто выпускают. Тут связывающие нити, конечно, очень тонки и разрозненны, однако же они проходят, несомненно, через всю пьесу и поддерживают всю связь в ней до такой степени, что уничтожь их, она распадется на части, и действительно распадается, когда их обрезают и думают, что сделали все нужное, когда оставили только какие-то кончики. К такого рода внешним событиям причисляю я смуты в Норвегии, войну с молодым Фортинбрасом, отправление посольства к старому дяде, улаженный спор, поход юного Фортинбраса в Польшу и обратно; сюда же отношу и возвращение Горацио из Виттенберга, стремление Гамлета туда, путешествие Лаэрта во Францию, его возвращение, отправление Гамлета в Англию, пребывание его в плену у морского разбойника и смерть обоих придворных вследствие Уриева письма[41]. Все это такие обстоятельства и случайности, которые, пожалуй, уместны в романе, но сильно вредят целости этой пьесы, в которой и без того уже герой действует без всякого определенного плана, и могут быть отнесены к крупнейшим недостаткам ее.

– Ну наконец-то и вы согласились! – сказал Серло.

– Не прерывайте меня! – возразил Вильгельм. – Вам, может быть, не все придется хвалить меня. Эти недостатки можно сравнить с хрупкими, ненадежными опорами здания, которые, однако же, и отнять от него нельзя, не заменив их сначала прочно выстроенною стеной. А потому я и предлагаю: не касаясь той, первой стороны, важнейших ситуаций, оставляя ее возможно неприкосновенной как в целом, так и в подробностях, совершенно отбросить эти внешние отдельные, разрозненные и разрозняющие мотивы и заменить их единственным.

– Каким же именно? – спросил Серло, нарушая свое покойное положение.

– Он находится уже в самой пьесе, – отвечал Вильгельм, – я только думаю им воспользоваться как следует. Это – смуты в Нервегии. Вот вам мой план на рассмотрение. После смерти старого Гамлета норвежцы, только что покоренные, восстают. Тамошний наместник посылает сына своего, Горацио, старого школьного товарища Гамлета, отличавшегося от всех своих сверстников практическим умом и храбростью, в Данию настоятельно требовать приготовления флота к войне; приготовления эти при новом, распутном короле идут очень медленно. Горацио знавал старого короля; он участвовал в его последних битвах, пользовался расположением его, а потому и вся первая сцена с привидением не может утратить своего значения. Новый король принимает Горацио в аудиенции и отправляет Лаэрта в Норвегию с известием, что флот вскоре будет туда отправлен, а Горацио между тем получает от него поручение способствовать ускорению вооружений. Мать Гамлета, напротив того, настаивает, чтобы Гамлет не пускался в море вместе с Горацио.

– Слава богу! Так-то мы отделаемся наконец и от Виттенберга, и от университета, который был мне всегда здесь как бельмо на глазу! Я нахожу план ваш очень хорошим: благодаря ему зритель должен представить только два отдаленных пункта картины: Норвегию и флот. Все остальное он видит, все остальное происходит прямо перед глазами его, между тем как в настоящей пьесе его воображению приходилось метаться по всему свету.

– Теперь вам уж должно быть понятно, – сказал Вильгельм, – как я думаю связать и все остальное. Когда Горацио узнает от Гамлета о злодействе его отчима, то и советует ему отправиться вместе в Норвегию, привлечь войско на свою сторону и возвратиться с вооруженною силою. Когда же Гамлет становится уж слишком опасен и для короля, и для королевы, то им ничего не остается делать, как послать его во флот и приставить к нему для наблюдения Розенкранца и Гильденштерна. Между тем возвращается Лаэрт, юноша, готовый в бешенстве своем на все, даже на убийство, и его туда же отправляют вслед за Гамлетом. Флот задержан неблагоприятными ветрами у берегов; Гамлет снова возвращается на родину. Можно будет довольно удачно мотивировать, почему он является бродить по кладбищу; встреча его с Лаэртом в могиле Офелии – великий, неизбежный момент. Затем уж король приходит к убеждению, что от Гамлета следует избавиться немедленно, и вот затевают прощальное празднество, производят мнимое примирение Гамлета с Лаэртом, по этому случаю принимаются за рыцарские игры, и при этом Лаэрт бьется с Гамлетом. Пьеса, по-моему, не может закончиться без смерти четырех действующих лиц; никто не должен остаться в живых. Гамлет, умирая, передает голос свой Горацио, так как народ снова вернул себе избирательное право.

– Ну, живее садитесь за дело, – сказал Серло, – и переделывайте пьесу! С идеей вашей я совершенно согласен, только бы охота к делу у вас не прошла.

Глава V

Вильгельм уже давно занимался переводом «Гамлета»; он при этом пользовался и превосходным трудом Виланда, по которому вообще впервые и ознакомился с Шекспиром. Он прибавил к нему все, чего в нем недоставало, и, таким образом, в ту минуту, когда он почти сошелся с Серло во взгляде на обработку «Гамлета» для сцены, в руках его уже находился полный экземпляр перевода. И вот он принялся на основании своего плана выкидывать и вставлять, разделять и связывать, изменять и восстановлять, потому что как он ни был доволен своей идеей, однако же ему все-таки казалось, что он только искажает оригинал.

Как только он покончил свою работу, пьеса была им прочтена в присутствии Серло и всей остальной труппы. Все изъявили полнейшее удовольствие, в особенности одобрительны были некоторые замечания самого Серло.

– Вы совершенно верно постигли, – сказал он между прочим, – что пьеса эта совершается в кругу внешних обстоятельств, но которые должны быть упрощены против того вида, в каком выставил их наш великий поэт. Все, что происходит вне театра, чего зритель не видит, что он должен представлять, все это как бы задний план, перед которым движутся играющие на сцене лица. Пьеса много выиграет от того, что этот фон будет состоять из Норвегии и флота. Если отнять его, то останется только частный случай из семейной жизни и нельзя будет с надлежащим достоинством представить великую идею, что здесь, пред глазами зрителя, вследствие совершенных преступлений и ошибок гибнет целый царственный род. А если бы оставить