Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Едва только письмо было отправлено, как Вильгельм тут же и сдержал свое слово: к большому удивлению Серло и всех остальных, он вдруг объявил, что посвящает себя сцене и намерен заключить контракт на весьма умеренных условиях. Вскоре все было улажено, потому что Серло уже и прежде заявил Вильгельму и всем остальным его товарищам такие условия, которыми они должны были остаться совершенно довольны. Вся та несчастная труппа, за которою мы так долго следили, была разом принята на сцену, причем, однако, никто в ней, кроме разве Лаэрта, не выразил признательности Вильгельму. Насколько они нагло требовали от него прежде, чтобы он за них хлопотал, настолько же неблагодарно относились к нему, когда их желание было наконец исполнено. Большая часть их охотнее готова была верить, что пристроила их Филина благодаря своему влиянию, а потому они и благодарили ее. Между тем изготовлены были контракты, и пришлось их подписывать. По странному сцеплению мыслей в воображении Вильгельма в ту минуту, как он подписывал свое вымышленное имя, возникла вновь картина той лесной прогалины, в которой он, раненый, лежал на коленях у Филины. Вот из-за кустов выехала на своем белом коне прекрасная наездница, приблизилась к нему и сошла с лошади. Человечное стремление помочь ему заставило ее сойти и подойти к нему; наконец вот она и перед ним. Вот плащ упал с ее плеч, ее лицо, весь образ ее заблистали, и она исчезла. Совершенно механически подписал он свое имя, почти не сознавая, что делает, и только уже подписавшись, заметил, что около него стояла Миньона, что она держала его за руку и тихонько пыталась ее отдернуть от бумаги.

Глава IV

Одно из условий, на основании которых Вильгельм поступил на сцену, Серло принял с некоторыми ограничениями. Вильгельм требовал, чтобы «Гамлет» поставлен был на сцене целиком, а не по частям – Серло же сказал, что исполнит это странное желание только в пределах возможности. Вот об этом-то у них теперь и затеялся спор. Оба они были очень различного мнения относительно того, что было возможно и что невозможно и что именно можно было выпустить из пьесы, не нарушив ее единства.

Вильгельм находился еще в том счастливом периоде жизни, в котором человек никак не может понять, что в любимой девушке или в уважаемом писателе может быть хоть какой-нибудь недостаток. Впечатление, производимое и девушкой, и писателем на нас самих так целостно, так стройно, что мы себе и в них воображаем точно такую же гармонию. Серло, напротив того, охотно предъявлял требования, и даже слишком большие; острый разум его обыкновенно признавал в каждом произведении искусства лишь более или менее несовершенное целое. Он думал, что тот вид, в котором доходят до нас все произведения литературные, вовсе не должен считаться неприкосновенным, а потому и Шекспиру, и в особенности «Гамлету», приходилось от него порядком пострадать.

Вильгельм даже и слушать не хотел, когда тот начинал говорить об отделении куколя от пшеницы. «Это не куколь, перемешанный с пшеницей! – восклицал Вильгельм. – Это ствол, с ветвями и веточками, листьями, почками, цветами и плодами. Тут все тесно, неразрывно связано!» Серло же возражал, что всего ствола не подают на стол целиком, художник должен угощать гостей своих только золотыми яблоками на серебряных блюдах. Они истощались в разного рода сравнениях, и мнения их все более и более расходились.

Друг наш собирался уже прийти в отчаяние, когда Серло предложил ему однажды после долгого спора легчайший способ разрешения всех затруднений: взяться за перо и повычеркать из трагедии все то, что, по его мнению, было невозможно на сцене, многие лица свести в одно, а если он этого не привык делать или не решается, то поручить такую переделку «Гамлета» ему, и дело будет скоро окончено.

– Это противоречит вашему условию, – возразил Вильгельм. – Как можете вы при вашем изящном вкусе так легкомысленно относиться к этому делу?

– Друг любезный, – воскликнул Серло, – и с вами то же будет, поверьте! Очень хорошо понимаю все, что есть отвратительного в таком приеме, который, может быть, ни в каком другом театре неупотребителен. Ну да где же вы найдете театр так плачевно поставленный, как наш? К этому отвратительному уродованью произведений нас вынуждают сами авторы, а публика допускает его. Да много ли у нас и всех-то пьес, которые бы не превышали количества персонала, физических сил актеров, соответствовали бы механическим, декоративным средствам театра? А мы все же должны играть и играть, и все новенькое играть. Разве мы при этом не должны воспользоваться тем преимуществом, что нам удается столько же произвести впечатления и разрозненными частями произведения, сколько им во всей его полноте? Не сама ли публика дает нам возможность пользоваться этим преимуществом? Немногие из немцев, да, может быть, немногие из всех новейших наций, обладают способностью наслаждаться эстетическою целостью произведения – все хвалят и порицают лишь отдельные части, восхищаются тоже отдельными частями, и это-то самое и составляет истинное счастье для актера, потому что театр все же еще остается каким-то неполным, нецельным существом.

– Остается! – возразил Вильгельм. – Да разве же он таким и должен оставаться, каков он есть? Разве и все должно оставаться постоянно неизменным? И не думайте уверять меня, что вы правы, ибо никакая сила в свете не заставит меня соблюдать свято контракт, заключенный мною по самой грубой ошибке.

Серло придал шутливый оборот разговору и посоветовал Вильгельму подумать об их частых беседах относительно «Гамлета» и даже поискать способа к обработке его в наилучшем виде.

После нескольких дней, проведенных в уединении, Вильгельм явился к нему в веселом расположении духа.

– Или я очень ошибаюсь, – сказал он, – или и действительно нашел возможность уладить дело. Я даже почти уверен в том, что Шекспир и сам бы так стал действовать, если бы гений его не направлен был исключительно на главную сущность всей трагедии или если бы, может быть, он не был несколько сбит с толку теми новеллами, по которым он работал.

– Ну-ка, расскажите, – сказал Серло, преважно усаживаясь на диване. – Я буду вас слушать очень спокойно, но зато и судить буду строго.

Вильгельм отвечал:

– Мне это нестрашно. Вот вы послушайте. Я по самом зрелом размышлении, после самого тщательного исследования пьесы различаю в ней две стороны. Первая – внутренние отношения лиц и событий, могущественные результаты, исходящие из характеров и действий главных действующих лиц, и эти последние превосходны: последовательность, в которой они являются, не может подлежать никакому улучшению, всего этого нельзя