Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Одним словом, с самой ранней юности моим постоянным неясным стремлением было желание выработать себя. И теперь стремлюсь я к тому же, только средства, способствующие мне в достижении моей цели, стали мне несколько яснее, я более успел увидеть свет, нежели ты думаешь, и лучше, нежели ты полагаешь, успел этим воспользоваться, а потому обрати же некоторое внимание на то, что я тебе теперь скажу, хотя оно, может быть, и не совсем тебе понравится.

Будь я дворянин, нам бы ни о чем и спорить не пришлось, но так как я родился бюргером, то мне и придется избрать свою особенную дорогу, и мне бы хотелось, чтобы ты меня понял. Не знаю, как в других землях, а в Германии только дворянину доступно известное общее, если могу так выразиться, личное развитие. Бюргер может приобрести себе заслуженное положение и в крайнем случае образовать свой ум, но его личность совершенно стирается, как бы он ни старался сохранить ее. Дворянину, находящемуся в сношениях с высшею знатью, поставляется в обязанность и со своей стороны сохранять аристократическую пристойность. Пристойность эта, вследствие того что ему всюду все двери открыты, обращается в свободную непринужденность – где бы он ни являлся, при дворе или в войске, должен он платить за прием своею фигурою, своею личностью, и вот по всему этому есть у него основание придавать внешности цену и выказывать, что он дорожит ею. Какая-то торжественная грация в отношении к обыкновенным вещам, нечто в роде легковесной манерности в отношении к вещам важным и серьезным – все это очень идет дворянину, потому что он этим показывает, что повсюду сохраняет равновесие. Он – общественное лицо, и чем лучше его манеры, чем звонче голос его, чем сдержаннее и размереннее все существо его, тем он совершеннее. Если он в отношении и к высшим, и к низшим остается постоянно одинаковым, то нечего в нем и желать более, лучше его себе и представить нельзя. Пусть он будет холоден, но разумен, лукав, но умен. Если он наружно умеет совладать с собою в каждую данную минуту своей жизни, то от него никто ничего более и не потребует, и все остальное, что может иметь он: способности, талант, богатство – все это является уж только как бы в придачу ко всему остальному.

Теперь представь бюргера, который предъявил бы хоть некоторое притязание на эти преимущества. Несомненно, это не удалось бы ему, и он считал бы себя тем более несчастливым, чем более натура его дала бы ему способности и стремления к такой манере держать себя.

Так как для дворянина в обыденной жизни нет границ, так как его можно пересоздавать в короли или в подобие королей, то он и может всюду с внутренним самосознанием выдвигаться вперед из ряда себе подобных. Он может всюду прокладывать себе дорогу, между тем как бюргеру более всего прилично чистое, спокойное сознание той границы, которая перед ним протянута. Он не смеет спросить себя: „Кто ты такой?“, а только: „Что у тебя есть? Какие знания, способности, какое состояние?“ Если дворянин внешним проявлением своей личности дает все, то бюргер своею личностью не дает ничего, да и не должен давать. Тот может и должен казаться; этот – только быть, a если хочет казаться, то это выходит и смешно, и пошло. Тому суждено действовать и делать, этому – добывать средства к действованию. Он должен развивать в себе отдельные способности, чтобы сделать себя годным на что-либо, и уж само собой разумеется, что во всем существе его нет и не может быть никакой гармонии, потому что он, заботясь о том, чтобы сделать себя пригодным в чем-нибудь одном, должен упускать из виду все остальное.

Эта разница происходит не вследствие высокомерия знати и уступчивости бюргеров, а от самого устройства общества. Изменится ли это со временем и что именно из всего этого изменится, об этом я не забочусь нимало, достаточно и того, что я при существующем порядке вещей должен подумать сам о себе, о том, как бы спастись мне самому и достигнуть того, что составляет для меня насущную потребность.

Дело в том, что я чувствую в себе непреодолимое влечение именно к той гармонической выработке моей природы, к которой мне препятствием служит происхождение мое. С тех пор как мы с тобой расстались, я много приобрел при помощи телесных упражнений; я в значительной степени избавился от своей застенчивости и умею держать себя довольно изрядно. И голос, и язык свой я также успел до известной степени выработать и могу, не тщеславясь, сказать, что в обществе произвожу довольно приятное впечатление. Не скрою от тебя и того, что с каждым днем сильнее и сильнее становится во мне желание сделаться общественным деятелем и действовать и нравиться в более обширном кругу. К этому присоединяется еще склонность моя к поэзии и ко всему, что с нею в непосредственной связи, и потребность в выработке моего вкуса и моего ума, дабы я со временем и при наслаждении, без которого никак не могу обойтись, мог только истинно хорошее считать хорошим, и прекрасное – прекрасным. Ты, конечно, понимаешь, что все это могу я найти только на сцене и что только в одной этой стихии могу я, по желанию, и двигаться, и развиваться. На подмостках образованный человек является точно так же в блеске своей личности, как и в высшем сословии; и дух и тело должны там одинаково участвовать при каждом усилии, и мне можно будет там быть и казаться более, чем где-либо. Если притом я еще и занятий не брошу, то ведь в этом деле так много механической возни, что моему терпению предстоит довольно трудная школа!

Не оспаривай меня! Прежде чем ты даже и написать ко мне успеешь, шаг уж будет мною сделан. Ради господствующего в обществе предрассудка я переменю свое имя; мне и без того было бы совестно выступить на сцену с именем Мейстера. Прощай! Состояние наше находится в таких хороших руках, что я о нем даже и не беспокоюсь. Если мне что понадобится, то я прямо обращусь к тебе; мои требования будут, вероятно, очень ограниченны, так как я надеюсь, что мое искусство меня и