Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Внутренняя же потребность порождает и питает в тебе желание более и более развивать те начала добра и красоты, телесные ли или духовные, какие в тебе покоятся. И не должен ли я чтить судьбу, которая без содействия с моей стороны приводит меня сюда, к цели всех моих желаний? Не совершается ли теперь со мною случайно, без моей помощи то, о чем я когда-то мечтал и к чему стремился? Странно! Кажется, человек ни с чем не бывает так близок, как со своими надеждами и желаниями, которые он давно питает и хранит в своем сердце, однако, встретившись с ними лицом к лицу, когда они как бы навязывают себя ему, он их не узнает и как бы отступает перед ними. Все, что мне грезилось до той несчастной ночи, которая удалила меня от Марьянны, теперь является передо мною и само отдается мне. Сюда хотел я бежать, а судьба приводит меня потихоньку; я хотел искать себе места в труппе Серло, а теперь он сам во мне заискивает и предлагает такие условия, каких я, как начинающий, и ожидать вовсе не мог. Неужели же меня привязывала к театру только любовь к Марьянне? Или, быть может, с Марьянной связывала меня любовь к искусству? Неужели мое влечение к сцене было только чувство беспорядочного, неспокойного человека, который желал продолжать образ жизни, не дозволяемый условиями добропорядочного общества? Или все это основывалось на других, более чистых, более достойных побуждениях? И что же могло тебя побудить к изменению твоего тогдашнего настроения? Разве ты, напротив того, сам того нe зная, до сих пор постоянно не стремился к выполнению своего плана? Не должен ли ты теперь еще больше одобрять этот последний шаг, так как никакие сторонние соображения уже не участвуют в деле, и ты вместе с тем сдерживаешь торжественно данное слово и благородно освобождаешь себя от тяжкого обязательства?

Так происходила и в сердце, и в воображении его сильнейшая борьба. То соображение, что он мог не отпускать от себя арфиста, что Миньона могла при нем остаться, являлось очень веским в этом случае, но весы все еще продолжали наклоняться то в ту, то в другую сторону, когда он по обыкновению отправился навестить своего друга Аврелию.

Глава XX

Он застал ее на диванчике, она казалась спокойною.

– Думаете вы завтра играть? – спросил он.

– О да, – отвечала она. – Вы знаете, что мне ничто не может помешать выйти на сцену. Если бы я только знала средство отклонить расположение нашей публики! Она в этом случае совершенно искренна и просто доконает меня. Третьего дня я думала, что сердце у меня разорвется на части! Прежде я, бывало, могла это выносить, когда сама себе нравилась. Когда я подолгу изучала роли и приготовлялась к ним, тогда меня радовало раздававшееся во всех концах залы желанное свидетельство, что труды мои не пропали даром, – теперь не говорю я того, что хочу и как хочу, я увлекаюсь, путаюсь, и игра моя производит еще большее впечатление. Одобрение выражается еще громче прежнего, а я думаю про себя: «Если бы вы знали, что вас восхищает! Мрачные, бурные, неопределенные звуки вас трогают, вызывают удивление, а вы и не чувствуете, что это вопли страданий несчастной, которую вы подарили вашим расположением». Сегодня поутру я разучивала роль, теперь повторяла ее и пробовала. Я утомлена, разбита, а завтра опять за то же принимайся! Завтра вечером я должна играть. Так-то вот и влачу я свое существование; скучно мне бывает подниматься с постели и досадно ложиться. Все во мне – вечное круговое движение: то выступают вперед довольно приятные утешения, то я отвергаю их и проклинаю. Я не хочу покориться, покориться необходимости! Зачем должно быть необходимо то, что меня уничтожает? Разве бы не могло быть иначе? Я должна, верно, платиться за свое германское происхождение: в характере немцев уже лежит то, что они всем затрудняются и что им все тяжело достается…

– О, друг мой, – прервал ее Вильгельм, – перестаньте же сами постоянно оттачивать кинжал, которым вы себя неизбежно раните. Разве у вас ничего не осталось? Разве ваша собственная юность, наружность ваша, здоровье, таланты ваши – ничто? Если вы без вины с вашей стороны потеряли часть имущества, то разве вы должны вслед за ним бросить и все остальное? Разве это тоже необходимо?

Помолчав с минуту, она продолжала:

– Я знаю, что это напрасная трата времени. Только и есть в любви, что напрасная трата времени! Мало ли что бы я должна сделать! Могла бы сделать! Но теперь все свелось ни к чему. Я просто бедное, влюбленное создание. Только влюбленное! Сжальтесь над мною. Ей-богу, я жалкое создание!

Она углубилась в себя и после краткого молчания резко воскликнула:

– Вы привыкли к тому, чтобы вам все на шею кидались. Нет, вы этого не можете чувствовать! Ни один мужчина не в состоянии почувствовать цену женщины, умеющей уважать себя! Клянусь всеми святыми ангелами, всеми картинами блаженства, какие создает себе чистое, доброе сердце, – нет ничего небеснее женщины, предающейся любимому мужчине! Мы холодны, горды, доступны, светлы, умны, когда заслуживаем названия женщины, и все эти преимущества мы повергаем к ногам вашим, как только начинаем любить, как только начинаем надеяться заслужить взаимность. О, как я сама, по собственному желанию, сознательно разбила свое существование! Но теперь я стану отчаиваться, нарочно отчаиваться. Пусть не останется во мне ни одной капли крови, которая бы не потерпела наказания, ни одной жилки, которой бы не пришлось помучиться. Улыбайтесь, смейтесь над театральным взрывом страсти!

Далек был наш друг от всякой мысли о смехе: его слишком печалило полуестественное, полувынужденное положение его подруги. Он вместе с нею ощущал муки ее несчастного, напряженного состояния, голову у него ломило, а вся кровь приведена была в лихорадочное волнение. Она между тем встала и стала ходить взад и вперед по комнате.

– Я повторяю себе все то, за что мне бы не следовало любить его! – воскликнула она. – Я и знаю, что он этого не заслуживает, стараюсь не думать о нем, обращаюсь то к тому, то к другому занятию, насколько могу. То принимаюсь за какую-нибудь роль, хоть мне и не нужно играть ее, изучаю старые, которые уж мне наизусть известны, все тщательнее и тщательнее, в подробностях – и все упражняюсь, упражняюсь… Друг мой, поверенный мой, что это за ужасная работа – насильно отрываться от себя самой! Разум мой страдает, мозг мой так напряжен… Чтобы спасти себя