Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

чувство юности и, напротив того, открыли перед ним неутешительную картину непрочности, раздробленности нашего существования. Отсюда происходил в нем своеобразный рапсодический способ воззрения на предметы или, лучше сказать, выражения их непосредственных впечатлений. Он не любил одиночества, бродил по кофейням, по табльдотам, а когда оставался дома, то любимым и единственным чтением его были описания путешествий. Найдя в городе большую библиотеку для чтения, он мог себе вполне доставлять это удовольствие, и скоро полмира нашло себе место в его хорошей памяти.

Немудрено, что он поэтому легко мог ободрить своего друга, когда тот сознался ему, что решительно не имеет под руками никакого материала для реляции, так торжественно обещанной отцу.

– Ну так мы сделаем штуку, – сказал Лаэрт, – какой еще не видано. Ведь Германия-тο изъезжена и переезжена давным-давно из конца в конец! И каждый немец-путешественник старался при этом заставить публику вознаградить его за большие или малые путевые издержки свои! Дай мне только свой маршрут до нашей встречи с тобою; все остальное уж я сам знаю. Источники и пособия к твоему сочинению я сам подыщу; не забудем мы ни квадратных миль, которых не мерили, ни числа жителей, которого не считали. Доходы разных местностей позаимствуем из разных карманных книжек и таблиц, которые, как известно, представляют в этом отношении, самые достоверные документы. На них-то мы будем основывать свои политические рассуждения, внесем туда и кое-какие намеки на правительство. Двух-трех принцев изобразим как истинных отцов отечества, чтобы тем легче возбудить к себе доверие в том, что выскажем о некоторых других, и хоть наш путь и не лежит через место жительства знаменитых людей, мы встречаемся с ними дорогою по гостиницам, и они в интимной беседе рассказывают нам самые вопиющие нелепицы. В особенности же должны мы как можно грациознее вплести сюда любовную историю с какою-нибудь наивною девушкой, и выйдет из этого такое произведение, что не только отец и мать будут от него в восторге, но даже и каждый книгопродавец с удовольствием тебе за него заплатит.

Приступили к делу, и оно у обоих друзей пошло превесело, а Вильгельм между тем каждый вечер продолжал бывать в театре, наслаждался обществом Аврелии и Серло и каждый день все более и более развивал идеи свои, так долго вращавшиеся в тесном кругу.

Глава XVIII

С величайшим интересом услышал Вильгельм, отрывками, рассказ о жизни Серло; этот редкий человек не имел привычки быть откровенным с кем бы то ни было и о чем бы то ни было говорить в связи и последовательности. Он, можно сказать, и родился, и вырос в театре. Еще когда он был грудным ребенком, ему уже приходилось трогательно действовать на зрителей одним присутствием своим, ибо и тогда уже сочинители драм знакомы были с этими естественными и невинными вспомогательными средствами: первые произнесенные им «папа» и «мама» уже заслужили ему в некоторых любимых пьесах громкое одобрение публики, когда он и не смыслил еще, что должны были обозначать эти аплодисменты. Случалось ему не раз с сердечным трепетом слетать на сцену в виде амура, арлекином выскакивать из яйца или выделывать премилые штучки в роли трубочиста.

К сожалению, ему приходилось очень дорого платить за то одобрение, которым его встречала по вечерам публика. Отец его, твердо уверенный, что внимание детей следует возбуждать и поддерживать побоями, немилосердно сек его от времени до времени – не потому, что ребенок не был достаточно искусен, а для того, чтобы он тем упорнее и постояннее совершенствовался в своем искусстве. Так точно и у нас в старину наделяли увесистыми оплеухами детей, присутствовавших при постановке пограничных знаков, и те из них, которые доживали до старости, помнили всегда эти места. Так вырастал он и выказывал необыкновенные физические и умственные способности и притом большую гибкость как в манере игры, так и в действиях и движениях. Его способность к подражанию превосходила всякое вероятие. Еще мальчиком он так передразнивал разные лица, что их, казалось, видишь перед собою, несмотря на то что они и по наружности, и по возрасту, и по всему существу своему были далеки от всякого сходства с ним и не похожи между собою. При этом он умел поставить себя в свете, и потому как только несколько сознал свои силы, то и нашел весьма естественным бежать от отца, который по мере того, как развивался в мальчике разум и возрастали способности к сцене, находил необходимым еще содействовать самым строгим обращением.

И как был счастлив мальчик, вырвавшись на волю, видя, что его паяснические штуки всюду встречают радушный прием! Счастливая звезда привела его прежде всего в самую масленицу в монастырь, где только что скончался тот патер, который устраивал обыкновенно процессии и забавлял паству духовными маскарадами[37], – и он был принят здесь, как ангел-хранитель. Тотчас же взял он роль архангела Гавриила в мистерии Благовещенья и сумел понравиться хорошенькой девушке, которая изображала Марию и очень мило приняла приветствие – с внешнею покорностью и внутреннею гордостью. Затем он в мистериях играл важнейшие роли и получил о себе очень высокое мнение, когда его в роли Спасителя мира стали поносить, бить и наконец пригвоздили к кресту.

Должно быть, некоторые из воинов при этом случае уж очень усердно выполняли свои роли, поэтому-то он, чтобы отомстить им поискуснее, во время представления Страшного суда нарядил их в самые великолепные костюмы царей и королей, и в то самое время, когда они, совершенно довольные своими ролями, хотели было тоже впереди всех вступить в царствие небесное, он неожиданно выскочил им навстречу в образе дьявола и к великому назиданию собравшихся зрителей и нищих крепко побил их и безжалостно загнал в самый ад, в котором они очень неприятно были встречены вылетавшим оттуда дымом и пламенем.

Он был настолько умен, чтобы понять, что венчанные головы не оставят без внимания эту дерзкую проделку и не отнесутся почтительно даже к его привилегированной должности обвинителя и палача, и потому, не дожидаясь наступления тысячелетнего царствия[38], потихоньку убрался из монастыря и в одном из соседних городков был с распростертыми объятиями принят труппою, члены которой называли себя «детьми радости». То были разумные, талантливые, живые люди, очень хорошо понимавшие, что вся сумма нашего существования, делимая на разум, никогда не может быть разделена без странного остатка. От этого-то несносного, а в массе даже и опасного недостатка они по временам преднамеренно старались отделаться. На один день в неделю они очень исправно