Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

часто относился он таким образом к Вильгельму, когда тот, как с ним часто случалось, выказывал желание затеять общий теоретический разговор. Несмотря на это, они сходились всегда с удовольствием, потому что благодаря различному образу мыслей разговор между ними велся постоянно очень оживленный. Вильгельм желал развить все из тех понятий, какие ему удалось себе составить, и требовал от практики искусства связности и последовательности: он хотел твердо установить высказываемые им правила, ясно определить, что должно называться справедливым, прекрасным и добрым и что заслуживать одобрения, – словом, он ко всему относился очень серьезно. Серло, напротив, относился к делу очень легко и, никогда не отвечая прямо на вопрос, умел самым милым и забавным образом пояснить его историйкой или шуткой какой-нибудь, умел вместе и увеселять, и поучать общество.

Глава XIX

Между тем как Вильгельм проводил, таким образом, время очень приятно, Мелина и все его актеры находились в самом жалком положении. Часто являлись они к нашему другу, словно злые духи, и не только присутствием своим, но и кислыми физиономиями и колкими речами своими портили ему много крови. Серло не допускал их даже на гастроли и уж подавно не подавал им никакой надежды на ангажемент, но несмотря на это мало-помалу успел очень хорошо узнать все их способности. Обыкновенно, когда у него собирался кружок актеров, он заставлял их читать, иногда и сам читал с ними. Он по большей части избирал отрывки из таких пьес, которые предстояло ставить на сцену, или из тех, которые уже давно не давались. Точно так же и после первого представления каждой пьесы он заставлял повторять те места, в которых находил нужным что-нибудь заметить, и этим увеличивал понимание актеров и укреплял в них уверенность, что они попадают в надлежащий тон. Ограниченный, но здравый рассудок всегда гораздо более способен доставить другим удовольствие, чем туманный, непоследовательный, хотя бы и гениальный ум, а потому, развивая способность ясного понимания даже и в посредственных талантах, незаметно для них он возводил их на весьма значительную степень совершенства. Много способствовал он этому и заставляя актеров читать стихи и умел внушить им чувство прелести, возбуждаемое в душе нашей хорошо продекламированным ритмом, между тем как в других труппах уже начинали исключительно ограничиваться тою прозой, которая всякому придется под силу.

При таких-то собраниях успел он ознакомиться и со всеми новоприбывшими актерами, изучил их в настоящем положении их, сообразил, что из них может выйти в будущем, и порешил втайне тотчас же воспользоваться их талантами при том перевороте, который угрожал его труппе. Некоторое время он никому ничего не говорил, отклонял, пожимая плечами, всякие ходатайства Вильгельма, пока не нашел, что час приспел, и тут совершенно неожиданно предложил своему юному другу поступить к нему на сцену, объявив, что в таком случае он заключит условие и с остальными.

– Видно, они не в такой степени оказываются непригодными, как вы мне их до сих пор представляли, – отвечал ему Вильгельм, – если теперь оказалось возможным принять всех разом. И мне кажется, что их таланты и без меня останутся все те же.

Тут Серло открыл ему под секретом, в каком положении он находится; объяснил, что первый любовник его труппы намеревается требовать от него прибавки при возобновлении контракта и что он вовсе не расположен согласиться на его требованье, особенно потому, что тот не пользуется теперь таким расположением публики, каким пользовался прежде. Если же он этого актера отпустит, то за ним отойдут от него и все его сторонники, причем труппа потеряет несколько хороших, но и несколько посредственных актеров. Затем он указал Вильгельму, что надеется, напротив того, приобрести для труппы в лице его, Лаэрта, старого ворчуна и даже госпожи Мелина. Он даже обещал поставить в самые выгодные отношения к публике и старика-педанта в ролях жидов, министров и вообще злодеев.

Вильгельм был очень поражен, выслушал это предложение с беспокойством и, несколько придя в себя, отвечал, только чтобы что-нибудь сказать:

– Вы очень любезно указываете только на те хорошие стороны, которые вы в нас находите и надеетесь получить для себя. А что скажете вы о слабых сторонах наших, конечно, также не укрывшихся от вашей проницательности?

– При помощи старания, упражнения и обдуманности мы их вскоре обратим в сильные, – отвечал Серло. – Между всеми вами, хоть вы еще натуралисты и пачкуны покамест, нет ни одного, который бы не подавал больше или меньше надежд в будущем. Насколько я успел к ним присмотреться, между ними нет ни одной дубины, а только дубина и может не подлежать улучшению, оставаться и неуклюжей, и негибкой из-за самодурства, глупости или ипохондрии.

Серло при этом изложил в нескольких словах и условия, какие он мог и желал заключить, просил Вильгельма решиться поскорее и оставил его в немалой тревоге.

При своей странной и как бы только для шутки затеянной работе над вымышленным путешествием, которым Вильгельм занимался вместе с Лаэртом, он впервые обратил более серьезное, чем до тех пор, внимание на условия и ежедневную жизнь действительного мира. Тут только понял он, с каким намерением отец так настоятельно требовал от него ведения поденных записок. Впервые почувствовал он тут, как приятно и полезно может быть для человека сделаться посредствующим лицом между столькими ремеслами и потребностями и способствовать распространению деятельности и жизни в самые глубокие недра гор и лесов материка. Оживленный торговый город, в котором он находился, при непоседливости Лаэрта, который всюду таскал его с собою, доставил ему самое наглядное понятие о большом центре, из которого все истекает и в который все возвращается, и только тут впервые вид подобной деятельности произвел на него действительно приятное впечатление. В этом-то настроении застало его предложение Серло и снова пробудило в нем желания, его склонность к театру, веру в свой врожденный талант и его обязательство по отношению к беспомощной труппе.

– Вот, – рассуждал он сам с собою, – мне теперь еще раз приходится стать на распутье между теми двумя женщинами, которые мне являлись еще в юности: одна из них уже не кажется мне такою жалкою, как тогда, другая не так прекрасна[40]. Чувствуешь в себе нечто вроде внутреннего призвания следовать и за тою и за другою, и с той и с другой стороны есть свои преимущества, и тебе кажется невозможным решиться самому. Хотелось бы тебе, чтобы какой-нибудь внешний перевес мог определить твой выбор… Но обсуди хорошенько, не чисто ли внешние условия внушают тебе склонность к торговым оборотам, приобретению, приращению имущества?