Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Он взял ее за руку и настоятельно просил не растравлять себя.

– Как странно, – сказал он, – что человеку не дано достигать не только многого невозможного, но даже и весьма возможного! Вам не суждено было найти преданное и верное сердце, которое бы должно было составить все ваше счастье… мне предназначено было связать все спасение моей жизни с несчастной, которую тягость моей преданности пригнула к земле, как тростинку, быть может, даже совсем сломила.

Он уже прежде рассказал Аврелии свою историю с Марьянной и потому мог на нее теперь ссылаться. Она посмотрела ему пристально в глаза и спросила:

– Можете ли вы сказать, что еще никогда не обманывали ни одной женщины, что не старались выманить ни у одной расположения легкомысленною любезностью, преступными уверениями, обольстительными клятвами?

– Конечно, могу, – отвечал Вильгельм, – и могу без всякого хвастовства, потому что жизнь моя была очень проста и мне редко представлялись искусительные случаи для соблазна. И каким предостережением для меня служит то печальное состояние, в котором я вижу вас, мой прекрасный, мой благородный друг! Возьмите с меня клятву – совершенно родственную с моим сердцем, клятву, которая посредством внушаемого мне вами умиления принимает словесную форму и освящается настоящей минутой. Клянусь противостоять каждой мимолетной привязанности и даже самые серьезные буду хранить в груди моей! Ни одна женщина, которой я не в состоянии буду посвятить всю мою жизнь, не услышит из уст моих признания в любви!

Она посмотрела на него с диким равнодушием и отступила на несколько шагов, когда он ей протянул руку.

– Это пустяки! – воскликнула она. – Больше ли, меньше ли прольется женских слез – в море от этого воды не прибудет. Но спасти хоть одну из тысячи женщин – это уж много значит, – продолжала она. – Найти хоть одного честного мужчину из многих тысяч – этим пренебрегать нельзя!.. Да знаете ли вы, в чем вы клянетесь?

– Конечно, знаю, – отвечал Вильгельм, улыбаясь и все еще протягивая ей руку.

– Принимаю, – сказала Аврелия и сделала правою рукою движение, по которому он заключил, что она намерена взять его руку, но она быстро сунула руку в карман, выхватила из него кинжал и с быстротой молнии резнула его по руке острием лезвия. Он поскорее отдернул руку, но уж она была облита кровью.

– Вам, мужчинам, приходится надрезы делать на память, коли вы должны что-нибудь заметить, – сказала она с дикою веселостью, которая быстро перешла в суетливую заботливость. Она повязала его руку своим платком, чтобы остановить кровь.

– Простите полупомешанной, – сказала она, – и не жалейте об этих нескольких каплях крови! Я примирилась с собою, я опять в себя пришла. Я готова на коленях просить у вас прощения. Не лишайте меня утешения лечить вас!

Она подбежала к шкапу, достала оттуда полотно и еще кое-какие вещи, остановила кровь и тщательно осмотрела рану. Разрез проходил через кисть руки как раз под большой палец, пересекал линию жизни и заканчивался у мизинца. Она перевязала ему руку молча, погруженная в глубокую думу. Он спрашивал ее несколько раз:

– Скажите, дорогая моя, как вы могли ранить вашего друга?

– Молчите! – отвечала она, поднося палец к губам. – Молчите!

Книга пятая

Глава I

Таким образом, у Вильгельма к двум своим едва залеченным ранам прибавилась еще одна, свежая, которая была для него не особенно приятна. Аврелия ни за что не хотела допустить, чтобы он обратился к хирургу, сама она перевязывала его рану с разными странными речами, наговорами и церемониями, и этим очень тягостно действовала на него. Впрочем, не он один, а и все окружавшие ее лица много терпели от ее беспокойного и причудливого нрава, и никому не приходилось терпеть столько, сколько маленькому Феликсу. Живой ребенок очень нетерпеливо сносил такой гнет, и чем более она его бранила и останавливала, тем более становился он непослушным.

Мальчику нравились некоторые особенности, которые тоже обыкновенно называют шалостями и на которые Аврелия долгом своим считала непременно обращать внимание. Так, например, он гораздо охотнее пил из бутылки, чем из стакана, и кушанья прямо с блюда очевидно казались ему вкуснее, нежели с тарелки. Такое неприличие не спускалось ему ни в каком случае, и когда мать приказывала ему что-нибудь, то ему приходилось выслушивать нескончаемые нотации и в том случае, если он не сразу сдвигался с места, и если он шумно и быстро бросался исполнять ее приказание, и все это нимало не служило к его исправлению. Напротив того, привязанность к Аврелии, по-видимому, уменьшалась у него с каждым днем; когда он называл ее матерью, в голосе его не было никакой нежности, и все страстнее привязывался он к старой няньке своей, которая ему, конечно, давала полную волю.

Но и она с некоторого времени так расхворалась, что ее пришлось перевезти из дому на отдельную и спокойную квартиру, и Феликсу пришлось бы остаться совсем одному, если бы Миньона и для него не явилась добрым гением. Оба ребенка премило проводили время вдвоем; она учила его маленьким песенкам, и он при своей прекрасной памяти часто повторял их наизусть к удивлению слушателей. Она же ему объясняла ландкарты, которые все еще очень занимали ее, причем, однако же, держалась не слишком хорошей методы. Ее не занимала собственно ни одна из стран, а только вопрос о том, было ли в ней тепло или холодно. О полюсах, о страшных приполюсных льдах, о возрастании тепла по мере удаления от них она умела рассказать очень подробно. Когда слышала о чьем-нибудь отъезде, то спрашивала только, куда он ехал, на юг или на север, и пыталась проследить его путь на своих маленьких картах. Особенно внимательно слушала она, когда Вильгельм начинал говорить о путешествиях, и, по-видимому, очень была недовольна, когда разговор переходил на другой предмет. Насколько невозможно было ее уговорить взяться за исполнение какой-нибудь роли и даже заставить пойти в театр во время представления, настолько же охотно и прилежно заучивала она наизусть песни и оды и всех удивляла, когда вдруг очень торжественно и важно принималась точно экспромтом декламировать эти стихотворения. Серло, привыкший обращать внимание на каждый признак зарождающегося таланта, старался ее одобрять, в особенности же нравилась она ему своим живым, разнообразным и часто даже веселым пением. Этим же самым заслужил его расположение и старый арфист.

Сам не обладая