Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

обращались в шутов, и в этот день в аллегорических представлениях обоюдно карали то, что в остальные дни успевали подметить шутовского в себе и других. Хоть этот способ действий был и грубее той последовательности замечаний, предостережений и укоров, которые делает себе ежедневно каждый нравственный человек, зато этот способ был и веселее, и вернее, ведь как часто случается, что мы и сознаем в себе внутреннего шута, а между тем при помощи самообольщения подчиняем ему наш разум, уверив себя в том, что мы давно уж от всего подобного исправились! Здесь же его признавали таким, каким он был на самом деле. В том кружке шутовская маска ходила постоянно по рукам, и каждому дозволялось в известный день, надев ее, характеристически разукрасить ее своими собственными или чужими атрибутами. Во время же карнавала кружок этот позволял себе самые большие вольности и соперничал с духовенством в старании увеселять и привлекать к себе толпу. Торжественные и аллегорические процессии добродетелей и пороков, искусств и наук, частей света и времен года наглядно воспроизводили перед народом множество понятий, давали ему идеи о весьма отдаленных предметах, так что эти шутки были небесполезны для народа, особенно в сравнении с представлениями духовенства, которые приводили только к укоренению опошлившихся суеверий.

Молодой Серло и здесь очутился в своей стихии. Самостоятельной изобретательности в нем не было, зато он обладал необыкновенным уменьем пользоваться тем, что находилось под руками, выставлять все напоказ и всему давать свое место. Его выходки, его дар подражания, его резкое остроумие, которому он хоть раз в неделю мог давать полную волю, даже не щадя благодетелей своих, – все это сделало его не только дорогим, но даже необходимым членом кружка.

Но беспокойный темперамент его не дал ему удержаться в этом выгодном положении, и его понесло в другие уголки его отчизны, где ему пришлось пройти еще новую школу. Он попал в образованную, но в то же время и самую бесцветную части Германии, где часто чувствуется, при уважении ко всему доброму и прекрасному, недостаток не в правде, а в живости ума[39]. Здесь уж он ничего не мог добиться со своими масками и должен был стараться действовать на сердце зрителей. Недолго оставался он здесь при больших и малых труппах и подметил при этом случае особенности и пьес, и актеров. Однообразие, господствовавшее тогда на немецкой сцене, нелепое падение и звук александрийского стиха, плоскость и двусмысленность диалога, сухость и избитость обыденной морали – все это он скоро сообразил и вместе с тем заметил, чем можно было тронуть и понравиться.

Не только отдельные роли пьес, тогда бывших на сцене, но и целые пьесы, с начала до конца, легко удерживал он в своей памяти и вместе с тем – своеобразный топ актера, который в них умел нравиться публике. В минуту безденежья случайно пришло ему в голову, что он и один может представлять целые пьесы, особенно в помещичьих домах, по деревням, и через это получать и содержание, и квартиру. В каждом шинке, в саду, в комнате он разбивал тотчас же свою сцену; плутоватою серьезностью своей, притворным энтузиазмом умел он занять воображение зрителей, обмануть их сознание – и перед глазами их старый шкап превращался в замок, а опахало в кинжал. Юношеский жар его заменял недостаток глубины чувства, его горячность казалась силою, а лесть его – нежностью. Тем, которые были уже знакомы с театром, он напоминал все уже виденное и слышанное ими, а в остальных возбуждал предвидение чего-то необычайного и желание поближе с этим познакомиться. Что в одном месте ему удавалось, то он непременно повторял в другом и в душе злобно радовался, когда ему удавалось на один лад экспромтом осмеять всех.

При его живом, свободном уме он очень быстро совершенствовался, часто повторяя одни и те же роли и пьесы. Скоро он дошел до того, что и читал, и играл разумнее тех, которые служили ему образцами. Этим путем он мало-помалу достиг естественности в игре и в то же время оставался актером. Он казался совершенно увлеченным, а между тем спокойно наблюдал за впечатлением, которое производит, и более всего гордился уменьем постепенно приводить людей в большее и большее волнение. Курьезное ремесло, которым он занимался, само скоро заставило его поступать с известной умеренностью, и, таким образом, он научился, отчасти вследствие необходимости, отчасти по инстинкту, тому, о чем столь немногие актеры, по-видимому, имеют понятие, а именно – экономии в голосе и жестах.

Так умел он обуздывать и привлекать к себе даже грубых, неласковых людей. Так как он везде бывал доволен и пищей, и помещением, принимал с благодарностью каждый подарок, иногда даже и отказывался от денег, когда ему казалось, что у него их достаточно, то его пересылали из дома в дом с рекомендательными письмами, и так ходил он все время из одной господской усадьбы в другую, доставляя многим удовольствие, многим наслаждаясь сам и часто встречая на пути самые занимательные и милые приключения.

Благодаря холодности своей натуры он никого не любил в собственном смысле слова, прозорливость его мешала ему и уважать кого бы то ни было, потому что он постоянно обращал внимание только на внешние свойства человека и заносил их в свою мимическую коллекцию. При этом, однако же, его самолюбие чрезвычайно оскорблялось, когда он не всякому нравился и не везде заслуживал одобрение. На изучение разных средств снискивать себе эти похвалы он употреблял столько труда, так изощрял на этом деле свой ум, что наконец не только во время своих представлений, но и в обыденной жизни никак не мог обойтись без лести. И так взаимно действовали друг на друга его характер, талант и образ жизни, что он, сам того не замечая, обратился в совершеннейшего актера. Благодаря странным по виду, но совершенно естественным влияниям и противодействиям его дикция, декламация и мимика при помощи упражнения и наблюдательности достигли даже в высокой степени правдивости, свободы и открытости, между тем как в жизни в обращении с людьми он становился все более и более скрытным, искусственным, даже лицемерным и осторожным.

О его судьбе и приключениях нам еще, может быть, придется поговорить в другом месте, а здесь заметим только, что впоследствии, когда он уже стал вполне сложившимся человеком, обладал уже известностью и занимал довольно хорошее, хоть и непрочное положение, он привык в разговоре очень тонко, то иронически, то насмешливо представлять себя софистом и этим уничтожал возможность всякой серьезной беседы. В особенности