Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

И сама я не знаю как, но он стал моим мужем; жили мы с ним вместе, право, не знаю, зачем, но вообще у нас все шло хорошо. Мы много получали доходов с театра благодаря деятельности брата; проживали мы очень немного, и это была заслуга моего мужа. Я перестала размышлять о свете и о нации. Со светом мне нечего было делать, а о нации мои понятия спутались. На сцену я выходила, чтобы зарабатывать пропитание; я открывала рот только потому, что мне нельзя было молчать, раз я и вышла для того, чтобы говорить. Но чтобы не делать всего этого дурно, я совершенно предоставила себя в распоряжение брата; он заботился о славе и деньгах. Между нами будь сказано, он очень любит, когда его хвалят, и много издерживает. И вот я стала играть не по своему чувству, не по своему убеждению, а по его указаниям, и когда ему игра моя приходилась по сердцу, я была довольна. Он применялся ко всем слабостям публики – это приносило нам деньги, давало ему возможность жить как хотелось, и мы постоянно были с ним в ладу.

Я между тем впала в какую-то ремесленную апатию. Дни мои проходили без всякой радости, без всякого участия к чему-нибудь, замужество мое было бездетно и не долго длилось. Муж мой заболел, силы его стали видимо упадать; заботы о нем несколько нарушили мое общее равнодушие. В это время завязалось у меня одно знакомство, вместе с которым для меня началась новая жизнь, новая и более скорая… Да, я чувствую, что ей уж не долго длиться…

Она помолчала немного и потом продолжила:

– Вот ведь как быстро миновало мое болтливое расположение, и нет у меня сил снова открыть рот! Дайте мне вздохнуть немного. Вы не должны уходить, не узнав всего о моем несчастии. А между тем позовите сюда Миньону и спросите, что ей нужно.

Девочка во время рассказа Аврелии несколько раз входила в комнату, но так как при входе ее Аврелия понижала голос, то она опять выходила и тихонько выжидала в зале. Когда ее теперь позвали, она принесла с собою книгу, которую по формату и переплету нетрудно было признать за маленький географический атлас. Во время пути она в доме священника с большим изумлением увидела впервые карты, много расспрашивала его о них и насколько могла училась по ним. Ее желание учиться, казалось, оживилось еще более этими новыми сведениями. Она настоятельно стала теперь упрашивать Вильгельма купить ей эту книжку и сказала, что за нее заложила у продавца картин свои большие серебряные пряжки и что так как сегодня уж поздно, то она завтра их выкупит. Покупка была ей разрешена, и вот она стала рассказывать на память то, что знала, и задавать Вильгельму свои обычные странные вопросы. И тут легко было заметить, что она даже при величайшем усилии была способна понимать с большим трудом. Точно так же трудно давалось ей и письмо. По-немецки говорила она все еще очень плохо, и только тогда, когда начинала петь или играть на цитре, только тогда она, по-видимому, владела тем единственным органом, чрез посредство которого она способна была открывать и высказывать свою внутреннюю жизнь.

Говоря о ней, нельзя не упомянуть тут же и о том затруднительном положении, в которое она с некоторого времени часто ставила нашего друга. Приходя или уходя, здороваясь или прощаясь с ним, она так крепко обнимала его и целовала с таким жаром, что его начинала не на шутку пугать горячность этой развивающейся натуры. Лихорадочная живость ее обращения каждый день возрастала, и все ее существо ни на минуту не оставалось в покое. Она не могла обойтись без того, чтобы не крутить между пальцами какую-нибудь ниточку, мять платок, жевать бумажку или щепочку. В каждой из ее игр выражалась какая-то сильная внутренняя тревога. Единственное, что очевидно несколько веселило ее, была близость миленького Феликса, с которым она премило умела обращаться.

Аврелия, поотдохнув, почувствовала себя опять настроенною к беседе с другом о том, что так близко было к ее сердцу, поэтому ей докучала настойчивость Миньоны, и она сначала дала ей заметить, что ей следует уйти, а когда это не помогло, пришлось ее и против воли выслать в другую комнату.

– Теперь или никогда, – сказала Аврелия, – должна я вам досказать свою историю. Если бы мой нежно любимый несправедливый друг был отсюда не дальше, как за несколько миль, я бы сказала вам: «Садитесь на лошадь и постарайтесь каким бы то ни было образом познакомиться с ним, и тогда, вернувшись, вы, конечно, простили бы меня и пожалели бы обо мне от всего сердца». Теперь я только словами могу выразить вам, каков он был и как я его любила.

«Я познакомилась с ним именно в то критическое время, когда приходилось опасаться за жизнь моего мужа. Он тогда только что вернулся из Америки, где вместе с несколькими французами доблестно служил под знаменем Соединенных Штатов. Он отнесся ко мне с приличною непринужденностью, с открытым добродушием говорил со мною обо мне, о моем положении, о моей игре, точно старый знакомый, и с таким участием и так толково, что я впервые могла порадоваться, увидев в другом существе такое верное отражение своего собственного существования. Его суждения были правильны, но не исключительны, верны, но не сухи. В нем не обнаруживалось никакой жесткости, и насмешливость его имела в себе в то же время что-то приветливое. По-видимому, он привык к успеху между женщинами, и это заставило меня держаться настороже. Он не был ничуть склонен к лести и навязчив, и это приучило меня не опасаться его. В городе знался он с немногими, больше был все на лошади, то посещая своих многочисленных знакомых в окрестностях, то занимаясь своими домашними делами. Возвращаясь в город, он обыкновенно останавливался у меня, с теплою заботливостью относился к моему мужу, которому становилось все хуже и хуже, умел облегчить его страдания, отыскав ему искусного доктора, и, принимая участие во всем, что меня близко касалось, заставил и меня принять участие в своей судьбе. Он рассказал мне истории своих походов, сознался в непреодолимой склонности к военной службе, посвятил в свои семейные обстоятельства, в свои занятия в эту пору. Словом, у него не было ничего тайного от меня, он раскрыл передо мною всю свою душу, дал мне проникнуть в сокровеннейшие уголки ее, я узнала его