Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

приятно, наш друг получил от Аврелии приглашение посетить ее. Он поспешил к ней и нашел ее лежавшею на диване; она, по-видимому, страдала головною болью, и заметно было, как ее трясла лихорадка. Глаза ее блеснули веселее, когда она увидела Вильгельма.

– Простите мне! – воскликнула она ему навстречу. – Доверие, которое вы мне внушили, поколебало мою твердость. До сих пор я могла наедине беседовать с моими страданиями, они даже и подкрепляли и утешали меня, но вы теперь, я сама не знаю как, разрешили узы моего молчания и должны будете помимо вашей воли принять участие в той борьбе, которую я веду против самой себя.

Вильгельм отвечал ей ласково и обязательно. Он уверил ее, что ее образ и ее страдания постоянно носились перед ним, что он просит ее о доверии, что он предлагает ей свою дружбу.

Говоря это, он не мог не обратить внимания на мальчика, сидевшего на полу перед Аврелией и занятого разными игрушками. Ему было, как и говорила Филина, около трех лет, и только взглянув на него, Вильгельм понял, почему ветреная, так редко выражавшаяся высоким слогом девушка сравнила этого мальчика с солнцем: чудные золотистые кудри вились над открытыми темными глазами, и по полненькому лицу под ослепительно белым лбом вырисовывались нежные, темные, легко изогнутые брови, и живой цвет здоровья блистал на его щеках.

– Сядьте ко мне! – сказала Аврелия. – Вы с удивлением смотрите на этого счастливого ребенка. Да, я с радостью взяла его на руки, заботливо берегу его, но только по нем узнаю я и всю меру страданий своих. Из-за них я редко бываю способна вполне оценить такой дар. Позвольте же мне, – продолжила она, – поговорить с вами о себе и о судьбе моей… Мне бы очень хотелось, чтобы вы были ко мне справедливы. Мне казалось, что у меня есть несколько свободных минут, и потому я и велела позвать вас, но вот вы явились, и мысли не вяжутся у меня в голове. Вы скажете, конечно: «Ну что ж! Одним покинутым существом больше на свете». Вы ведь мужчина и думаете: «Чего она так сокрушается из-за неизбежного зла, которое при неверности мужчин носится над головою каждой женщины неизбежнее смерти? Глупая!» О, друг мой, если бы судьба моя была похожа на обыкновенную, то я бы легко снесла и обычное зло, но все перенесенное мною так необыкновенно! Отчего не могу я показать вам все это в зеркале! Отчего не могу предоставить другим рассказать вам все! О, если бы меня просто соблазнили, застали врасплох и потом покинули, тогда я еще могла бы утешить себя отчаяньем, но со мною случилось гораздо хуже: я сама себя обошла, сама себя обманула по незнанию, и этого-то я никогда не буду в состоянии простить себе.

– При ваших благородных мыслях и чувствах, – заметил наш друг, – вы не можете быть вполне несчастной.

– А знаете ли вы, кому я обязана этими мыслями и чувствами? – спросила Аврелия. – Самому дурному воспитанию, какое когда-либо способно было испортить девушку, самому дурному примеру, годному на то, чтобы извратить и ум, и наклонности. После ранней смерти моей матери я провела лучшие годы развития у тетки, которая поставляла себе законом пренебрежение законами благопристойности. Слепо предавалась она всякой склонности своей: приходилось ли ей повелевать предметом ее, или быть его рабою – лишь бы забываться в диком наслаждении. Какие понятия о мужчинах могли явиться у нас – детей с чистым и невинным взглядом на вещи! Как назойливы, наглы, неловки были все те, которых она привлекала к себе! Как пресыщены, высокомерны, пусты и пошлы являлись они же, как только им удавалось добиться удовлетворения своих желаний! Так я несколько лет сряду видела эту женщину униженною под властью самых дурных мужчин. Что за встречи приходилось ей выносить, как изворачиваться и как много было нужно ей уменья, чтобы нести на себе эти постыдные оковы! Так-то пришлось мне узнать мужчин, мой друг, и как же я их возненавидела, когда мне показалось, что даже и порядочные мужчины в отношении к нам как будто старались подавить все те хорошие чувства, какими их наделила природа! К сожалению, я и в таких обстоятельствах должна была прийти к печальным выводам относительно своего собственного пола, и, право, девочкой, лет шестнадцати, я была умнее, нежели теперь, – теперь, когда я и саму себя не понимаю. Зачем это бываем мы так умны смолоду, так умны, чтобы потом становиться все глупее и глупее?

Мальчик загремел чем-то; Аврелия нетерпеливо позвонила. Вошла старуха, чтобы взять с собою ребенка.

– Зубы у тебя все еще болят? – спросила Аврелия старуху, у которой лицо было повязано.

– Нестерпимо болят, – отвечала та глухо, взяла мальчика на руки и унесла, что, по-видимому, было ему приятно.

Тут Аврелия вдруг разразилась горькими слезами.

– Я только и могу, что плакать да жаловаться, – воскликнула она, – и мне совестно, что я лежу перед вами, как жалкий червь! У меня какой-то туман в голове, и я не могу более говорить.

Она замолчала. Друг ее, не хотевший говорить общих мест и не находивший возможности сказать что-нибудь особенное, пожал ей руку и некоторое время смотрел на нее. Наконец, смущенный своим положением, он взял книгу, лежавшую перед ним на столе; то были творения Шекспира, открытые на «Гамлете».

Серло, вошедший в эту минуту в комнату, справился о здоровье сестры, заглянул в книгу, которую Вильгельм держал в руке, и воскликнул:

– Опять я вас застаю за вашим «Гамлетом»? И кстати! У меня явились некоторые сомнения, значительно уменьшающие то каноническое значение, которое вы так усердно хотите придать пьесе. Ведь и сами англичане признали, что главный интерес заканчивается третьим актом, что оба последние лишь очень слабо поддерживают целое и действительно пьеса под конец не двигается ни взад ни вперед.

– Весьма возможно, – сказал Вильгельм, – что некоторые члены нации, которая может гордиться таким множеством мастерских произведений, могли, вследствие предубеждения или ограниченности, прийти к ложным суждениям, но это не может помешать ни самостоятельности, ни справедливости нашего взгляда. Я очень далек от порицания плана этой пьесы – я скорее склонен думать, что не было никогда плана выше этого. Да, не бывало.

– Чем же вы это докажете? – сказал Серло.

– Я ничего не стану доказывать, – отвечал Вильгельм, – я только изложу вам то, что думаю.

Аврелия приподняла голову с подушки, оперла ее на руку и стала смотреть на нашего друга, который с полнейшею уверенностью в правоте своей продолжал так:

– Нам так лестно, так приятно