Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

его так странно перепутались – он хотел, чтобы чудные узлы их развязались сами собою или были разрезаны. Часто, заслышав топот коня или стук колес, он быстро выглядывал в окошко в надежде, что это к нему кто-нибудь едет и, может быть, совершенно случайно везет ему какое-нибудь известие, разъяснение его сомнений и радость. Он придумывал себе разные истории о том, как вдруг мог бы в этой стороне неожиданно приехать к нему друг его Вернер, а не то вдруг должна была тут появиться Марьянна. Каждый звук почтового рожка приводил его в волнение. То казалось ему, что Мелина шлет ему известие о своей судьбе, но главным образом – что возвращается к нему егерь и приглашает его к обожаемой красавице.

К сожалению, из всего этого не случилось ничего, и он под конец должен был остаться сам с собою один-одинешенек, и, снова припоминая все прошлое, он чем более вглядывался и вдумывался в одно обстоятельство, тем находил его противнее и невыносливее. Без злобы не мог он вспомнить о своем несчастном предводительстве, потому что, как ни красно говорил он с труппою в гостинице вечером этого злополучного дня, но все-таки не мог не сознавать себя виноватым, а в минуты хандры видел в себе даже единственного виновника общего несчастия.

Самолюбие заставляет нас часто в такой же степени преувеличивать наши добродетели, как и наши пороки. Он возбудил к себе доверие, стал управлять волею всех остальных членов труппы и пошел впереди, руководимый смелостью и неопытностью, и вот на них обрушилась опасность, которая была не по силам. Тайные и явные укоры преследовали его. И хотя он обещал труппе, что не оставит ее после чувствительного убытка, пока с лихвою не вознаградит ее за утраты, однако же и в этом случае опять порицал себя за новую смелость свою, так как решился взвалить на себя тягость бедствия, понесенного ими всеми. То упрекал он себя в том, что дал такое обещание под впечатлением минуты, то сознавал, что это добродушное протягивание руки, которую никто не удостоил пожатия, было лишь ничтожною формальностью в сравнении с тем обетом, который наложил он на себя в сердце. Он придумывал все возможное для того, чтобы оказать им как можно более добра и пользы, и нашел, наконец, что ему непременно следует ускорит свою поездку к Серло.

И вот Вильгельм сложил поскорее свои вещи и поспешил избавиться от того бездействия, в котором судьба его вторично продержала так долго. Несмотря на советы пастора и доктора, не дождавшись полного выздоровления, в странном сообществе Миньоны и старика он отправился в путь.

Глава XIII

Серло встретил Вильгельма с распростертыми объятиями и воскликнул:

«– Вас ли я вижу? Постойте-ка, узнаю ли я вас? Вы мало или вовсе не изменились. А любовь ваша к благороднейшему из искусств все так же еще горяча и сильна? Я так рад вашему приезду, что даже перестаю чувствовать то недоверие, которое вы возбудили во мне вашими последними письмами!»

Вильгельм в смущении попросил у него объяснения.

– Вы отнеслись ко мне, – сказал ему Серло, – не по-дружески, вы сочли меня, по-видимому, за какого-то знатного барина, которому можно совершенно спокойно рекомендовать ни на что непригодных людей. Ведь наша судьба зависит от мнения публики, и я опасаюсь, что ваш господин Мелина и вся его компания едва ли будут у нас хорошо приняты.

Вильгельм хотел кое-что замолвить в их пользу, но Серло так немилосердно стал их описывать, что друг наш был очень доволен, когда вошла в комнату молодая женщина, разговор прервался, и Серло представил ее Вильгельму как сестру свою, Аврелию. Она приняла его самым ласковым образом, и беседа с нею была так приятна, что он даже не заметил резкого оттенка печали, который придавал ее умному лицу особенный интерес.

В первый раз после долгого времени Вильгельм опять почувствовал себя в своей стихии. При своих недавних беседах он лишь с трудом мог находить благосклонных слушателей, а теперь он был так счастлив, имея возможность говорить с художниками и знатоками, которые не только вполне понимали его, но и возражали ему очень поучительно. Как быстро перебрали они все новые пьесы! Как верно судили о них! Как умели исследовать и оценивать мнение публики! Как быстро способствовали они обоюдному просвещению!

При любви Вильгельма к Шекспиру разговор непременно должен был перейти на этого писателя. Он возлагал живейшие надежды на ту эпоху, которую должны были составить в Германии эти превосходные произведения, и вскоре заговорил о «Гамлете», который так занимал его.

Серло уверял, что он уж и давно бы поставил эту пьесу, если бы это было возможно, и охотно принял бы на себя роль Полония. Потом он прибавил с улыбкой:

– Ну и Офелия тоже найдется, если нам удастся добыть принца.

Вильгельм не заметил, что Аврелии, по-видимому, не понравилась эта шутка брата; он, напротив того, по своей манере подробно и поучительно распространился о том, как бы по его мнению следовало играть Гамлета. Он обстоятельно изложил им те выводы, которые были уже выше указаны нами, и всеми силами старался поддержать свое мнение, как ни сомнительно относился Серло к его гипотезе.

– Ну хорошо, – сказал наконец Серло, – мы с вами во всем согласны. Что же вы хотите из всего этого вывести?

– Многое, все, – отвечал Вильгельм. – Представьте принца, как я вам его описал. Отец его умирает. В его душе нет ни честолюбия, ни властолюбия: он довольствуется своим положением королевича и вдруг вынужден обратить внимание на расстояние, которое отделяет короля от подданного. Право на корону не было наследственным, но если бы отец его прожил долее, то права и надежды его единственного сына на корону получили бы, конечно, более возможности упрочиться. А между тем он видит, что его дядя, несмотря на кажущиеся обещания, может быть, навсегда устраняет его от престола, и он чувствует себя лишенным и милости, и имущества, и чуждым всему, что он от ранней юности привык считать своею собственностью. Тут душа его впервые принимает грустное настроение. Он чувствует, что он не более, даже менее каждого дворянина, он слуга всех и каждого, он не просто ласков и снисходителен со всеми – нет, он опустился и стал жалок. На прошедшее состояние свое смотрит он, как на исчезнувшее сновидение. Напрасно дядя старается его развеселить, выставляя ему положение его с другой точки зрения, – сознание ничтожества не покидает его. Второй удар, поразивший его, оскорбил еще глубже, придавил еще более