Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

мои вещи, уцелевшие в вашем сундуке, и ступайте к остальным актерам, сыщите себе другую квартиру, примите мою благодарность и в слабый знак признательности – вот эти золотые часы, но только оставьте меня! Ваше присутствие тревожит меня более, нежели вы думаете.

Когда он сказал это, она засмеялась ему в лицо и ответила:

– Ты глупец, и, видно, никогда не поумнеешь. Я лучше тебя знаю, что для тебя хорошо, а потому остаюсь здесь и с места не подумаю сдвинуться. На благодарность мужчин я никогда и не рассчитывала, значит и на твою тоже, а если я тебя люблю, так что тебе до этого за дело?[33]

Она осталась и очень скоро успела понравиться всему семейству священника своею постоянной веселостью, маленькими подарочками и сговорчивостью, которая, однако же, не мешала ей постоянно добиваться того, чего она хотела. Вильгельм чувствовал себя довольно изрядно; хирург, человек малосведущий, но не совсем неискусный, предоставил природе действовать, и таким образом пациенту скоро стало лучше. Сильно хотелось ему выздороветь, чтобы ревностно заняться приведением в исполнение своих планов и желаний.

Постоянно старался он возобновить в своей памяти то событие, которое произвело на него такое неизгладимое впечатление. Ему все представлялось, как прекрасная наездница выехала на своем коне из-за кустов, как приблизилась к нему, сошла с коня, как ходила взад и вперед, тревожилась о нем; он все еще видел, как упадал с нее покрывавший ее плащ, как потом среди блеска исчезло ее лицо, ее фигура. Все грезы его юности слились в этом образе. Ему казалось, что он собственными глазами видел перед собою благородную, геройски-мужественную Клоринду[34]; ему снова представлялся тот больной царевич, к ложу которого подходила с тихою скромностью прекрасная и сострадательная принцесса[35]. Быть может, говорил он сам себе, во время юности, как во сне, около нас носятся образы будущих судеб наших и вещим прорицанием являются нашим невинным глазам? Быть может, сама судьба рассевает семена ожидающего нас будущего, и не доставляет ли она нам предвкушение тех плодов, которые мы со временем надеемся срывать?

Постоянный досуг болезни дал ему возможность тысячу раз возобновлять в воспоминании своем все ту же сцену. Тысячу раз вспоминал он сладостный звук того голоса, и как он завидовал Филине, которой удалось поцеловать ту благотворительную руку! Часто все это происшествие казалось ему сновидением, и он бы счел его за сказку, если бы в руках его не осталось плаща, который убеждал его в действительности случившегося.

С величайшей заботливостью о сбережении этого плаща соединялось у него живейшее желание надевать его. Как только он встал с постели, тотчас же накинул его на плечи и целый день все опасался, чтобы как-нибудь не сделать на нем пятнышка или не испортить как-нибудь иначе.

Глава X

Лаэрт навещал своего друга. Он не участвовал в той шумной сцене, которая происходила в гостинице, потому что лежал в это время в одной из верхних комнат. О своих убытках он и не думал тревожиться и утешал себя своим обычным: «Ну что за беда!» Он много рассказывал смешного о труппе, в особенности же винил госпожу Мелина, что она потому только оплакивает свою дочку, что лишена древненемецкого удовольствия дать ей при крещении имя Мехтильда. Что же касается ее мужа, то теперь, по словам Лаэрта, открылось, что у него было много денег и что он уже в то время не нуждался в займе, который умел выманить у Вильгельма. Мелина хотел теперь пуститься в дорогу с первым мальпостом и намеревался просить у Вильгельма рекомендательных писем к другу его Серло – директору труппы, при которой ему теперь хотелось пристроиться, – так как собственное предприятие его лопнуло.

Миньона несколько дней сряду никому ничего не говорила, и только уж когда к ней стали приступать и допрашивать ее, созналась, что у ней вывихнута правая рука. «Этим ты обязана своей крайней смелости», – сказала Филина и рассказала, как девочка во время свалки, увидев своего друга в опасности, выхватила свой нож и смело бросилась на разбойников; ее схватили за руку и швырнули в сторону. Теперь стали бранить ее за то, что она ранее не созналась в повреждении руки; вскоре, однако, заметили, что она просто боялась хирурга, который до этого времени считал ее за мальчика. Ей подали помощь, и она должна была носить руку на перевязке. Это ей очень не понравилось, потому что главные заботы о друге своем она должна была предоставить Филине, и милая грешница стала вследствие этого еще деятельнее, еще внимательнее.

Проснувшись однажды утром, Вильгельм увидел себя в странном соседстве с нею. В беспокойном сне он откинулся в самый задний угол своей широкой кровати. Филина лежала на ней, растянувшись поперек; видно было, что она заснула, сидя на постели и читая. Рядом с ней лежала выпавшая из рук ее книга. Филина лежала навзничь, и голова ее покоилась очень близко от груди его, по которой рассыпаны были ее белокурые волосы. Беспорядок сна лучше всякого искусства и умысла украшал ее прелести; детское, смеющееся спокойствие было разлито по лицу ее. Вильгельм смотрел на нее несколько времени и, казалось, сам себя порицал за то, что смотрит с удовольствием, и уж мы не знаем, рад ли он был или не рад тому, что в его положении следовало быть и спокойным, и умеренным. Так смотрел он внимательно на нее некоторое время, пока она не стала шевелиться. Он закрыл глаза, но не мог не следить, прищурившись, за тем, как она оправляла свой наряд и наконец ушла, чтобы позаботиться о завтраке.

Один за другим стали к Вильгельму являться и все актеры. Они требовали более или менее шумно и грубо рекомендательных писем и денег на дорогу и получали то и другое против воли Филины. Напрасно представляла она своему другу, что егерь и этим людям тоже оставил значительную сумму денег и что они просто дурачили его. Из-за этого вышел у него с нею горячий спор, и Вильгельм раз и навсегда объявил ей свое решение, что и она должна пристать к остальной труппе и попытать счастья у Серло.

Только на несколько минут вышла она из терпения, но потом опять успокоилась и сказала: «Жаль, что нет со мной моего блондина, а то я бы о вас обо всех и не подумала!» Она говорила это о Фридрихе, который исчез после схватки и с тех пор не показывался.

На другое утро Миньона