Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

взобравшегося на повозку и подрезавшего на ней веревки, которыми опутана была кладь. Выстрел был верен, и тот полетел долой с повозки. Лаэрт тоже не миновал цели, и оба друга мужественно схватились за свое холодное оружие, когда часть разбойничьей шайки с ревом и проклятиями устремилась на них, дала по ним несколько выстрелов и потом встретила их саблями. Молодые герои наши храбро выдерживали этот напор; они призывали и остальных товарищей своих к общей обороне. Но Вильгельм вскоре потерял возможность и видеть, и сознавать то, что около него происходило. Ошеломленный сабельным ударом, разрубившим у него шляпу и кожу на голове почти до самой кости, раненный пулею в место между грудью и левою рукой, он упал, и о несчастном окончании схватки пришлось ему узнать уже впоследствии только из рассказов.

Когда он снова открыл глаза, то увидел себя в самом странном положении. Первое, что бросилось ему в глаза сквозь туман, все еще их заволакивавший, было лицо наклонившейся над ним Филины. Он чувствовал себя слабым, и когда сделал движение, желая приподняться, то увидел себя на груди у Филины и снова опустился на нее. Она сидела на траве, тихонько прижимала к груди своей голову лежавшего перед нею юноши и старалась насколько возможно покойнее уложить его в своих объятиях. Миньона стояла на коленях с разбросанными по плечам окровавленными волосами и обнимала со слезами его ноги.

Увидев свое окровавленное платье, Вильгельм слабым голосом спросил, где он находится, что случилось с ним и со всеми остальными. Филина просила его успокоиться; она отвечала, что об остальных тревожиться нечего и что ранены только он да Лаэрт. Более она ничего не хотела рассказать и настоятельно просила его оставаться в покое, потому что его раны перевязаны дурно и наскоро. Он протянул руку Миньоне и спросил, почему окровавлены ее волосы, предполагая, что и она ранена.

Чтобы его успокоить, Филина рассказала, что это доброе создание, увидав друга своего раненым, впопыхах не могла придумать ничего другого, как только заткнуть и перевязать ему раны своими собственными волосами, но вскоре должна была отказаться от этого напрасного труда. После того раны Вильгельма были переложены губкой и мхом; Филина перевязала их своим галстухом.

Вильгельм заметил, что Филина сидела, опираясь спиною на свой сундук, который, по-видимому, был вовсе не поврежден и заперт как следует. Он спросил, удалось ли и другим также счастливо спасти свое имущество. Она отвечала пожатием плеч и взглядом указала на лужайку, по которой были разбросаны взломанные ящики, разбитые сундуки, взрезанные чемоданы и множество разных мелочей. Никого не видать было кругом, и странная группа находилась среди полнейшего одиночества.

Продолжая расспрашивать, Вильгельм узнал вслед за тем, что остальные мужчины, которые бы во всяком случае могли еще сопротивляться, тотчас перепугались и уступили разбойникам; часть их бежала, другая в ужасе присутствовала при грабеже. Извозчики, которые храбрее всех защищались ради своих лошадей, были тоже наконец опрокинуты и перевязаны, и вскоре все было пограблено и увезено. Перепуганные путники, когда миновала опасность, угрожавшая их жизни, принялись оплакивать свои потери и поспешили в одну из ближайших деревень, увели с собою и легко раненного Лаэрта и унесли кое-какие остатки своего имущества. Арфист приставил к дереву свою поломанную арфу и также поспешил в ближайшее местечко за доктором, желая подать возможно скорую помощь своему благодетелю, замертво оставленному на месте.

Глава VI

Между тем ваши три несчастных путника оставались одни в странном своем положении; никто не шел им на помощь. Вечерело, стала приближаться и ночь. Равнодушие Филины начало переходить в беспокойство, Миньона бегала из стороны в сторону, и нетерпение ребенка увеличивалось с каждой минутой. Наконец, когда желание их исполнилось и стали приближаться люди, на них снова напал страх. Они совершенно ясно слышали, как по дороге в гору раздавался конский топот, и опасались, что опять, пожалуй, явятся к ним непрошеные гости, чтобы подобрать то, что уцелело от грабежа.

Но как приятно были они изумлены, когда вдруг из-за кустов показалась дама на белом коне в сопровождении пожилого господина и нескольких всадников! За ними следовали рейтары, слуги и отряд гусаров.

Филина, пораженная этим явлением, уже собиралась кричать и звать прекрасную амазонку на помощь, когда та вдруг с удивлением обратила взоры на странную группу, тотчас направила в их сторону своего коня, подъехала к ним и остановилась. Она с живым участием справилась о раненом, которого положение в объятиях ветреной самаритянки казалось ей, по-видимому, очень странным.

– Это ваш муж? – спросила она у Филины.

– Это только добрый друг мой, – отвечала та таким тоном, который крайне не понравился Вильгельму.

Он устремил взор свой на кроткое, благородное, спокойное и полное участия лицо приезжей дамы; ему казалось, что он еще никогда не видал ничего благороднее и привлекательнее. Широкий мужской плащ, которым она, как видно, защитила себя от вечерней прохлады, взяв его на время у одного из своих спутников, скрывал ее стан от взоров Вильгельма.

Между тем подъехали и остальные всадники. Некоторые спешились; дама сделала то же и с самым гуманным участием расспрашивала обо всех обстоятельствах бедствия, постигнувшего путников, а в особенности о ранах лежавшего перед нею юноши. Потом она быстро обернулась и с каким-то старичком быстро пошла в сторону, к экипажам, медленно поднимавшимся в гору и наконец остановившимся на месте побоища. Постояв некоторое время у дверец одной из карет и переговорив с сидевшими в ней, она потом вернулась к нашему раненому герою с каким-то плотным господином. По ящичку, который был у него в руках, и по кожаной сумке с инструментами в нем нетрудно было узнать хирурга. Манеры у него были скорее грубые, нежели приятные, но рука легкая, и помощь его подоспела как нельзя более кстати. Он тщательно исследовал раны, объявил, что ни одна из них не опасна, и сказал, что перевяжет их тут же, и тогда уж можно будет больного доставить в ближайшую деревню.

Молодая дама казалась еще более встревоженною.

– Посмотрите-ка, – сказала она, походив немного и снова подведя к Вильгельму своего пожилого спутника, – посмотрите-ка, как его отделали! И разве не из-за нас пострадал он?

Вильгельм слышал эти слова и не понял их. Она тревожно ходила взад и вперед; видно было, что она не может отвести глаз от раненого и в то же время как будто боится нарушить приличия, оставшись при нем в то время, когда его, хоть и с большим трудом, стали раздевать. В то самое время,