Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Всем остальным развлечениям труппа предпочитала представление импровизированных пьес, в которых осмеивались и передразнивались все их покровители и благодетели. Некоторые из актеров отлично подметили все внешние особенности разных знатных особ, и передразниванье их обыкновенно встречаемо было со стороны всей труппы шумным одобрением, а когда Филина из тайного архива своих личных наблюдений воспроизвела некоторые особенные объяснения в любви, какие пришлось ей выслушать, все так и покатывались со смеху и злорадства.

Вильгельм побранил их за неблагодарность, но ему возразили, что они услугами своими достаточно отплатили за все то, что для них было сделано, и что вообще обращение с такими достойными людьми, какими они себя считали, было далеко не из лучших. Тут вспомнили, как непочтительно была встречена труппа в замке, как они все тогда были унижены. Опять пущены были в ход насмешки, передразниванья и издевания, и несправедливое озлобление все более и более усиливалось.

– Хотелось бы мне, – сказал Вильгельм, – чтобы в ваших заявлениях не проглядывали ни зависть, ни эгоизм и чтобы вы взглянули с верной точки зрения и на те лица, и на те отношения, над которыми издеваетесь. Подумайте, что значит для человека уже самим рожденьем быть поставленным на высшую ступень общественного значения! Кому наследственные богатства вполне облегчили существование, кто с ранней юности видит себя окруженным всеми удобствами жизни, тот большею частью привыкает смотреть на эти блага как на важнейшее и величайшее в жизни, и он уже лишается возможности вполне оценивать то, чем украшает человека сама природа. Обхождение знатного с низшими или с равными обусловливается внешними преимуществами этих лиц; каждый, по их мнению, вправе выставлять на вид свои титулы, свое положение в свете, наряды и экипажи, но только никак не личные заслуги свои.

На эти слова Вильгельма общество отвечало шумным одобрением. Все находили ужасным, что достойнейшие люди постоянно должны бывают оставаться назади и что в большом свете не встретишь даже и следа естественности или искренности в обращении. Особенно этот последний пункт подал повод ко всяким толкам и спорам.

– Не порицайте же их за это, – воскликнул Вильгельм, – лучше пожалейте! Ведь они очень редко ощущают счастье, которое мы признаем за высшее, которое проистекает из внутреннего богатства природы человеческой. Только нам, бедным, не имеющим ничего или мало, дана возможность наслаждаться вполне, ни выдвигаться вперед своим расположением к ним, ни счастливить подарками. У нас нет ничего, кроме себя самих. Это себя самих мы должны отдавать вполне друзьям и, чтобы оно имело хоть какую-нибудь цену, должны обеспечивать за ними это достояние навеки. Какое наслаждение, какое счастье и для того, кто дает, и для того, кто получает! В какое блаженное состояние приводит нас верность! Она придает мимолетной жизни человеческой небесное значение, она составляет основной капитал нашего богатства.

Между тем как он это говорил, к нему подошла Миньона, обняла его своими нежными ручками и приклонила головку к нему на грудь. Он положил ей руку на затылок и продолжал:

– Как легко великим мира овладевать умами, привлекать к себе сердца! Любезное, непринужденное и хоть сколько-нибудь человечное обращение производит чудеса, и сколько у них средств удержать во власти своей тех, кого они успели к себе привлечь! Нам все удается реже, достается тяжелее, и весьма естественно, что мы придаем большую цену тому, что приобретаем и доставляем другим. Сколько бы можно было привести трогательных примеров верности со стороны слуг, которые жертвовали собою за господ своих! Как прекрасно изобразил нам таких лиц Шекспир! Преданность в подобном случае есть стремление благородной души приравняться к тому, кто стоит выше. Постоянство в привязанности и любви уравнивает слугу и господина, который иначе имеет право смотреть на слугу – как на наемного раба. Все эти добродетели существуют только для низшего сословия. Оно не может обойтись без них, и они служат ему прекрасным одеянием. Кто легко может от всего откупиться, тот так же легко поддается соблазну освобождаться от всякой признательности. В этом-то смысле я и утверждаю, что у великих мира, конечно, могут быть друзья, но сами они никому не могут быть друзьями.

Миньона все более и более прижималась к нему.

– Ну, положим, так, – возразил один из труппы. – Мы в их дружбе и не нуждаемся, и не искали ее никогда. Только им следовало бы побольше смыслить в искусстве, которому они хотят покровительствовать. Когда мы играли лучше, чем когда-либо, нас никто и не слушал, все основывалось на личном пристрастии. К кому были расположены, тот и нравился, а к тому, кто действительно заслуживал похвалы, не выказывали никакого расположения. Глупое и пошлое так часто нравилось и обращало на себя внимание, что даже и представить трудно.

– Если исключить из этого, – сказал Вильгельм, – то, что происходит от недоброжелательства или желания издеваться, то и в искусстве оказывается то же, что в любви. Где же светскому человеку, при его рассеянной жизни, добиться той глубины чувства, в которой постоянно должен плавать художник, если задумывает произвести что-нибудь совершенное, и которая не может быть вполне чужда и тому, кто хочет принять в произведении ту долю участия, какую желает и надеется уделить ему художник! Поверьте мне, друзья, и с талантами то же, что с добродетелью: их должно любить и уважать ради их самих или вовсе прервать всякие отношения к ним. И все же добродетель и таланты только тогда и признаются всеми и вознаграждаются, когда их применяют на деле скрытно, как какую-нибудь опасную тайну.

– А пока мы будем ждать, что нас отыщет какой-нибудь знаток, чего доброго, еще с голоду умереть придется, – заметил кто-то из угла.

– Ну, это не так скоро делается! – возразил Вильгельм. – Видал я не раз, что пока человек живет и двигается, он постоянно находит себе пропитание, хоть и не роскошное. Да и на что вам так жаловаться? Разве не были мы совершенно неожиданно приняты и угощаемы очень хорошо как раз в ту минуту, как нам уж, казалось, и выхода не было из дурного положения? А теперь, когда у нас еще пока ни в чем не чувствуется недостатка, разве нам приходит в голову хоть что-нибудь сделать ради упражнения в искусстве, хоть сколько-нибудь подвинуться вперед? Мы занимаемся совсем не тем и стараемся, подобно школьникам, удалить от себя все, что может нам напомнить о нашем уроке.

– Это правда, – сказала Филина, – на это и отвечать нечего. Давайте выберем какую-нибудь пьесу и сыграем ее здесь тотчас же. Каждый пусть употребит все свои усилия на исполнение роли, как