Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

он должен пришить ее к какой-нибудь ленте и тщательно сохранять, чтобы надеть тотчас же, как ему случится где-нибудь встретиться с графом, так как ей только он и обязан милостями его сиятельства.

Когда к ней стали приступать и требовать объяснения этого странного заявления, она вот что сказала:

– Граф думает, что сценической иллюзии много способствует, когда актер играет свою роль, выдерживает характер ее и в действительной жизни, – вот почему он был так благосклонен к педанту и находил очень разумным, что арфист носит свою фальшивую бороду не только по вечерам на сцене, но и постоянно днем, и его очень радовал совершенно натуральный вид этого маскарада.

Между тем как другие смеялись над этим заблуждением и странными воззрениями графа, арфист отвел Вильгельма в сторону, простился с ним и со слезами просил тотчас же отпустить его. Вильгельм стал его уговаривать и уверял, что он его сумеет защитить против кого бы то ни было, что никто без его позволения не посмеет не только обстричь ему ни одного волоса, но даже и коснуться их.

Старик был очень тронут, и в глазах его вдруг блеснул какой-то странный огонь.

– Не по этой причине хочу я от вас уйти! – воскликнул он. – Я и без того давно уже втайне укоряю себя за то, что остаюсь при вас. Мне бы нигде не следовало оставаться жить: несчастье везде настигает меня и обрушивается на всех, кто входит со мною в сношения. Бойтесь многого, если вы меня теперь не отпустите! Но не спрашивайте меня! Я не принадлежу себе, я не могу остаться.

– А кому же ты принадлежишь? Кто может иметь такую власть над тобою?

– Оставьте при мне мою страшную тайну и отпустите меня! Я подлежу неумолимой судьбе, я не могу и не смею оставаться!

– Ну, в твоем теперешнем состоянии я тебя уже, конечно, не отпущу отсюда.

– Я буду виноват в измене против вас, мой благодетель, если еще здесь промедлю. Мщение, преследующее меня, – мщение не какого-нибудь земного судьи. При вас я в безопасности, но подвергаю опасности вас. Вы не знаете, кого приютили около себя. Я виновен, но еще более несчастлив, нежели виновен. Мое присутствие заставляет убегать счастье, и всякое доброе дело теряет свою силу, когда я к нему приступаю. Я бы должен был блуждать и бродить по свету, избегая своего злосчастного духа, который лишь медленно идет по следам моим и тогда только дает себя почувствовать, когда я хочу отдохнуть и приклонить где-нибудь голову. Ничем не могу я вам доказать большей благодарности, как покинув вас.

– Странный человек! Ты точно так же не можешь внушить мне недоверия к себе, как и отнять у меня надежду видеть тебя счастливым. Не хочу проникать в тайны твоего суеверия, но если уж ты живешь в предчувствии необычайных усложнений, то я тебе скажу в утешение и в одобрение: присоединись к моему счастью, и мы тогда посмотрим, чей дух сильнее, – твой ли, мрачный, или мой, светлый.

Вильгельм воспользовался этим случаем, чтобы еще многое сказать ему в утешение; с некоторого времени ему и то уже казалось, что он в странном путнике своем видит человека, которого судьба или случай натолкнули на тяжкое преступление и который постоянно носит с собою воспоминание о нем. Еще весьма недавно Вильгельм прислушивался к его пению и запомнил следующие строки:

Ах, для него в часы зари златой

Весь горизонт горит кровавым блеском,

И над его преступной головой

Мир рушится с зловещим треском.

И так, что ни говорил старик, у Вильгельма на все находились более убедительные доводы, все умел он истолковать к лучшему, умел говорить так прямо, так искренне и так утешительно, что старик, по-видимому, снова ожил и отказался от своих причудливых страхов.

Глава II

Мелина надеялся поселиться со своею труппою в каком-нибудь маленьком, но зажиточном городе. Они уже достигли того места, до которого должны были их отвезти графские лошади, и стали подыскивать себе другие экипажи и лошадей, чтобы ехать далее. Мелина взял на себя издержки по перевозке и по обыкновению своему сильно скаредничал. Вильгельм, напротив того, с червонцами графини в кармане находил, что он имеет полное право весело растрачивать их, и очень легко забыл, что весьма красноречиво упомянул о них в том блестящем денежном отчете, который послал своим.

Его друг Шекспир, которого он признал с величайшею радостью за своего тезку и тем охотнее теперь отзывался на имя Вильгельм, познакомил его с одним принцем[31], который некоторое время прожил среди ничтожного, можно даже сказать – дурного общества и, несмотря на природное благородство свое, тешился грубостью, неотесанностью и пошлостью окружавших его молодцов с совершенно животными наклонностями. В высшей степени милым являлся ему этот идеал, с которым он мог сравнивать свое настоящее положение, и самообольщение, к которому он чувствовал почти непреодолимую склонность, через сравнение с этим идеалом облегчалось ему чрезвычайно.

Теперь обратил он внимание на свое платье. Он нашел, что для путешественника лучшей одеждой можно считать маленький камзол, на который в случае нужды можно бы набрасывать короткий плащ; длинные вязаные панталоны и пара ботинок казались ему как нельзя более пригодными для пешехода. Потом добыл он себе прекрасный шелковый шарф, которым сначала опоясался под предлогом необходимости держать в тепле желудок, зато он освободил шею свою от стеснений всякой повязки и приказал нашить себе на рубашки по несколько полосок кисеи, которые, однако же, были настолько широки, что совершенно походили видом на старинные воротнички. Красивый шелковый галстух, уцелевшее воспоминание о Марьянне, слабо и небрежно повязанный, совсем прикрывался кисейным воротником. Круглая шляпа с пестрой лентой и большим пером дополняла маскарад. Дамы говорили, что этот костюм очень идет ему. Что касается Филины, то она была просто очарована им и выпросила у Вильгельма на память его прекрасные волосы, безжалостно обрезанные им для того, чтобы еще более приблизиться к избранному им идеалу. Этим она немало возвысилась в его мнении, и наш друг, заслуживший себе щедростью своею право обходиться с другими, как обходился принц Гарри, вскоре и сам вошел во вкус и стал затевать и поддерживать разные дурачества. Жизнь проходила в фехтовании, в танцах, в придумывании всевозможных игр, а среди сердечного веселья прибегали в большом количестве к тому сносному винцу, какое попадалось под руку, и Филина среди этой беспорядочной жизни зорко подстерегала недоступного героя, о котором приходилось призадумываться