Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

стали между собою разговаривать, между тем как Вильгельм, пораженный последними словами своего воинственного друга и погруженный в размышления, стоял в стороне. Ярно перелистал кое-какие бумаги, поданные ему приехавшим офицером, а тот направился прямо к Вильгельму, протянул ему руку и с напыщенностью воскликнул:

– Я застаю вас в почетном обществе! Последуйте же совету вашего друга и тем исполните желание неизвестного, принимающего в вас самое искреннее участие!

Сказав это, он обнял Вильгельма и крепко прижал его к груди.

В то же время подошел к ним и Ярно и сказал незнакомцу:

– Лучше всего будет, если я теперь же с вами отправлюсь: тогда вам можно будет получить необходимые приказания, и вы еще до ночи уедете обратно.

Оба вскочили на лошадей и предоставили нашего изумленного друга его размышлениям.

Последние слова Ярно все еще раздавались в его ушах. Ему было невыносимо тяжело, что те два существа, которые невинно снискали себе его расположение, были так глубоко унижены человеком, которого он так уважал. Странное обнимание с офицером, которого он вовсе не знал, не произвело на него почти никакого впечатления. Оно заняло его воображение и любопытство лишь на мгновенье, но речи Ярно проникли в самое сердце его: он был глубоко уязвлен ими и на обратном пути разразился упреками самому себе в том, что хоть на минуту мог забыть о черствой холодности Ярно, которая так ясно видна и во взгляде его, и во всех движениях.

– Нет! – воскликнул он. – Ты, отживший светский человек, ты только воображаешь себе, что мог бы быть другом! Все, что могла бы мне доставить твоя дружба, не стоит тех чувств, которые привязывают меня к этим несчастным. Как я счастлив, что вовремя успел увидеть, чего именно я мог ожидать от тебя!

Он обнял Миньону, выбежавшую ему навстречу, и сказал:

– Нет! Нас с тобой, милое созданьице, ничто не должно разлучить! Мнимое житейское благоразумие не вынудит меня тебя оставить, позабыть, чем я тебе обязан.

Девочка, горячих ласк которой он обыкновенно старался избегать, обрадовалась этому неожиданному выражению нежности и так крепко обхватила его, что он едва мог освободиться.

С этого времени начал он внимательнее следить за действиями Ярно, и не все они казались ему похвальными; нашлось многое и такое, что ему вовсе не нравилось. Так, например, он сильно подозревал, что стихотворение на барона, за которое так дорого пришлось поплатиться бедному педанту, было произведением Ярно. А так как Ярно, в присутствии Вильгельма, подшучивал над этим происшествием, то друг наш усмотрел здесь признак испорченности сердца, ибо что могло быть злее насмешки над человеком, которого он же заставил невинно пострадать, не подумав потом ни об удовлетворении, ни о вознаграждении его за эти страдания! Очень хотелось Вильгельму вынудить к этому Ярно, потому что ему по очень странному случаю удалось напасть на след виновных в ночном избиении педанта.

До сих пор от Вильгельма искусно скрывали, что несколько молодых офицеров в одной из нижних зал замка проводили с актерами и актрисами целые ночи в веселии. Поднявшись однажды утром, по обыкновению, рано, Вильгельм нечаянно зашел в эту комнату и застал молодых людей за приготовлениями к очень странному туалету. Они наскоблили мелу в чашу с водой и эту белую смесь наводили щетками на свои куртки и брюки, не снимая их с себя и таким образом очень быстро восстановляя опрятность своего костюма. Нашему другу, с удивлением смотревшему на эту процедуру, пришло на память выпачканное чем-то белым платье педанта; подозрение его еще более усилилось, когда он узнал, что в обществе молодых офицеров находятся родственники барона.

Чтобы поближе расследовать дело, Вильгельм угостил эту молодежь небольшим завтраком. Они пришли в очень хорошее расположение духа и рассказывали разные веселые истории. В особенности один из них, долго занимавшийся вербовкой, не мог нахвалиться изворотливостью и деятельностью своего капитана, который умел привлекать к себе всякого рода людей и каждого перехитрить на особый лад. Подробно рассказывал он, как молодые люди хороших семейств и тщательно воспитанные бывали обмануты всяческими обещаниями приличной обстановки, и от души смеялся над теми простаками, которые сначала бывали очень польщены тем, что их избрал из числа остальных и оценил по достоинству такой почтенный, храбрый, умный и щедрый офицер.

Как благословлял Вильгельм своего доброго гения, так неожиданно показавшего ему пропасть, к краю которой он так невинно приблизился! Теперь он увидел в Ярно не кого иного, как вербовщика; легко понятными сделались для него и объятия незнакомого офицера. Он с отвращением отнесся к поступкам этих людей и с той минуты стал избегать сношений со всяким носившим военную форму, поэтому известие о том, что армия должна вскоре двинуться далее, могло бы доставить ему большое удовольствие, если бы он не опасался, что вместе с тем, может быть навсегда, должен будет расстаться со своим прекрасным другом, графиней.

Глава XII

Между тем баронесса провела несколько дней сряду в большом беспокойстве и неудовлетворенном любопытстве, так как поведение графа с того вечера было совершенною загадкой. Он решительно вышел из своей колеи, не слышно было от него и обычных шуток. Гораздо мягче и слабее стал он в своих требованиях по отношению к обществу и к прислуге: мало выказывались единство его и привычка повелевать, а чаще видели его спокойным и погруженным в самого себя, хоть вообще он не казался пасмурным и, по-видимому, сделался совсем иным человеком. При чтениях, которые по временам он сам устраивал, он выбирал книги серьезные, часто религиозного содержания, и баронесса жила в постоянных опасениях, что под этим видимым спокойствием скрывается, может быть, тайное неудовольствие, затаенное намеренье отомстить за проделку, открытую им так случайно. Вот почему она и решилась рассказать обо всем Ярно, и ей тем легче было ему довериться, что она находилась с ним в таких отношениях, при которых люди обыкновенно немногое скрывают друг от друга. Ярно с недавнего времени положительно был ее приятелем, однако же и он и она были настолько умны, что и свою обоюдную склонность, и свои наслаждения скрывали от говорливого света. Только для графини этот новый роман не мог оставаться тайною, и весьма легко может быть, что баронесса для того именно старалась занять таким же образом свою подругу, чтобы избегать кротких укоров, которые ей все же приходилось выслушивать по временам от этой благородной души.

Едва только баронесса сообщила эту историю своему другу, как тот воскликнул со смехом:

– О! Старик верно вообразил, что видел себя