Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

запасе еще других, прежде написанных стихотворений, актер сумел ответить уклончиво. Таким образом, педант заслужил славу поэта, сатирика, а в глазах всех доброжелателей барона явился пасквилянтом и дурным человеком. С этого времени граф все более и более хлопал ему, как бы он ни играл на сцене, так что наконец бедняга зазнался, почти потерял голову и стал мечтать о том, чтобы и ему, как Филине, дана была особая комната в новом замке.

Если бы этот план был тотчас же приведен в исполнение, то он мог бы избегнуть большой беды. Потому что однажды поздно вечером, когда он возвращался в старый замок и ощупью пробирался в темноте узким проходом, на него вдруг напало несколько человек: одни схватили его, а другие стали бить и так отколотили, что он едва встал с места и дополз до товарищей, которые, хотя и притворились негодующими, но в душе радовались его беде и едва удерживались от смеха, когда он явился к ним избитый и в страшно запыленном новом платье, точно пришлось ему драться с мельниками.

Граф, тотчас уведомленный об этом, пришел в неописанную ярость. Он отнесся к этому событию как к величайшему преступлению, как к нарушению общественного спокойствия в его владениях и приказал своему судье нарядить строжайшее следствие. Главною уликой должно было явиться в этом следствии платье педанта, испачканное белою пылью; все, что могло иметь в замке хоть какое-нибудь отношение к пудре и муке, было тотчас же привлечено к делу, но совершенно напрасно.

Барон торжественно заявил под честным словом, что шутка педанта, конечно, ему очень не понравилась да и поведение графа в этом случае оказалось не особенно дружеским, но он сумел поставить себя выше этого и не принимал ни малейшего участия в той беде, которая постигла поэта или пасквилянта, как его ни называй.

Новые передвижения в составе гостей и вообще неспокойное состояние всего дома вскоре заставили забыть об этом деле, и несчастному любимцу графа пришлось поплатиться дорого за удовольствие походить некоторое время в чужих перьях.

Между тем наша труппа, которая продолжала аккуратно каждый вечер свои представления и которой вообще жилось очень хорошо, становилась все более и более требовательною. Вскоре ей и еда, и прислуга, и помещение показались недостаточными, и актеры стали приступать к своему покровителю барону, требуя, чтобы он поболее приложил о них забот и наконец доставил им все те удобства и удовольствия, какие когда-то сулил им. Жалобы их становились все громче и громче, а все усилия их друга заставить их замолчать – все бесплоднее.

Что касается Вильгельма, то он с некоторого времени стал являться только на представления и репетиции. Запершись в одной из отдаленнейших комнат замка, куда допускались охотно только Миньона и старый арфист, он весь погрузился в шекспировский мир и вне самого себя ничего не знал и не чувствовал.

Рассказывают много о волшебниках, которые при помощи магических заклинаний умеют сзывать в комнату свою множество духов. Заклинания так могучи, что вскоре духи наполняют собою всю комнату, проникают всюду, кроме очерченного вокруг волшебника очарованного круга, и беспрерывно носятся над головою его, все больше и больше размножаясь и подвергаясь всяческим превращениям. Каждый уголок переполнен ими, на каждом карнизе сидит их множество. Крошечные образы вытягиваются, громадные – сжимаются в ничтожное пространство. К несчастию, волшебник забыл то слово, по которому весь этот наплыв духов должен снова успокоиться, удалиться. Так точно сидел и Вильгельм в своей комнате, и в нем с неизвестным дотоле оживлением двигались тысячи ощущений и способностей, о которых до того времени он не имел никакого понятия и представления. Ничто не могло извлечь его из этого состояния, и он бывал очень недоволен, когда кто-нибудь случайно заглядывал к нему и начинал беседовать с ним о том, что происходило вне его внутреннего мира.

Так он почти не обратил внимания на известие, что во дворе замка будет происходить экзекуция – наказание розгами мальчика, который навлек на себя подозрение тем, что ночью проник тайно в замок, а так как, судя по одежде, он был парикмахер, то и обвиняли его в том, что он, вероятно, принимал участие в избиении педанта. Хоть мальчик упорно отрицал это и потому его нельзя было наказать формально, однако ему, как бродяге, решили все-таки «прописать» на память и потом отправить его далее, так как замечено было, что он уж несколько дней все бродил кругом замка, по ночам прятался в мельницах и наконец перелез в замковый сад, приставив к стене лестницу.

Вильгельм не нашел во всем этом ничего особенного, как вдруг явилась к нему Миньона и стала уверять его, что мальчик этот не кто иной, как Фридрих, который после своего столкновения с шталмейстером совершенно исчез из виду у труппы и с наших глаз.

Вильгельм, интересовавшийся этим мальчиком, поспешил в замок и застал на дворе его уже приготовление к экзекуции; граф и в этих случаях любил торжественность. Привели Фридриха. Вильгельм выступил вперед и попросил приостановить экзекуцию, заявив, что он знает мальчика и считает себя обязанным за него вступиться. Ему немалого труда стоило добиться, чтобы его послушали и наконец дозволили поговорить наедине с обвиненным. Мальчик клялся, что ничего не знает о нападении на какого-то актера и о нанесении ему побоев; он уверял, что бродил около замка и забрался в него ночью только с целью повидать Филину, спальню которой он умел разыскать в замке по слухам, да, вероятно, и добрался бы до нее, если бы его не захватили на дороге.

Вильгельм, который, дорожа честью труппы, никому не хотел заявить об этом обстоятельстве, поспешил к шталмейстеру и просил его, так как ему все в доме были знакомы, вступиться в это дело – освободить мальчика. Этот ловкий человек тотчас изобрел с помощью Вильгельма небольшую историю, что Фридрих прежде тоже принадлежал к труппе, но убежал, а потом опять захотел попасть в нее, вот почему и пришло ему в голову ночью посетить некоторых из прежних своих покровителей и попросить их содействовать ему. Кроме того, все заявили, что он прежде был вообще хорошего поведения; сюда вмешались и дамы, и мальчик был отпущен.

Вильгельм взял его к себе, и Фридрих с той поры стал третьим членом той странной семьи, которую Вильгельм с некоторого времени считал своею. Старик и Миньона ласково приняли возвратившегося беглеца, и все трое соединились с этих пор, чтобы внимательно служить своему другу и защитнику и стараться доставлять ему что-нибудь приятное.