Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Затем баронесса рассказала, как она до сих пор излагала графу содержание пьесы отрывками и в беспорядке, чтобы приготовить его ко всем подробностям, но, конечно, он был уверен, что вся пьеса вообще будет совершенно совпадать с его основной идеей.

– Сегодня вечером, – сказала она, – я сяду во время репетиции рядом с ним и буду стараться развлечь его. С кондитером я также уж условилась, чтобы он особенное внимание обратил на заключительную декорацию и сделал ее замечательно красивой, но чтобы в ней были и какие-нибудь ничтожные недостатки.

– Хорошо иметь при дворе, – возразил Ярно, – таких деятельных и умных друзей, как вы! Если сегодня вечером все хитрости ваши не приведут ни к чему, то вы только шепните мне, и я вызову графа из комнаты и не ранее впущу его к вам обратно, как когда Минерва явится на сцену и можно будет рассчитывать на скорую помощь заключительной иллюминации. Я уж несколько дней собираюсь ему сообщить кое-что о его двоюродном брате и все откладываю по разным причинам. Мое известие тоже должно будет рассеять его, и притом не слишком приятно.

Различные занятия помешали графу присутствовать при начале репетиции, потом его стала заговаривать баронесса. Помощь Ярно оказалась излишнею: графу представилось нужным многое исправить, улучшить, привести в порядок, и он к тому же остался совершенно доволен, когда госпожа Мелина под конец стала говорить то, что ему хотелось вложить ей в уста, да и иллюминация удалась как нельзя лучше. Только уж когда все кончилось и актеры принялись за следующую пьесу, графа, по-видимому, поразила разница между задуманным им прологом и тем, что он видел на сцене, и он начал раздумывать, действительно ли по его плану был составлен пролог. И вот по данному знаку Ярно вдруг выскочил из своего резерва. Так и прошел вечер. Известие о том, что принц действительно уже едет, подтвердилось; несколько раз выезжали из замка, чтобы посмотреть, как авангард будет располагаться лагерем в окрестностях. Весь дом был полон шума и тревоги, и наши актеры, которым не слишком охотно прислуживали графские слуги, должны были проводить все время среди ожиданий и репетиций в старом замке, забытые и покинутые всеми.

Глава VIII

Наконец приехал принц. Генералы, штаб и свита, явившиеся вместе с ним, множество людей, из которых одни прибыли по делам, другие в гости, – все это уподобляло замок улью, только что начавшему роиться. Всякий старался протесниться вперед, чтобы взглянуть на прекрасного принца, и каждый дивился его обходительности и любезности, каждый изумлялся, видя в герое и полководце в то же время самого вежливого придворного.

Все домашние по приказанию графа должны были во время прибытия принца находиться на своих местах, ни одному актеру не было позволено показываться, так как для принца все торжества должны были явиться сюрпризом.

Так за сюрприз он и принял их, когда вечером в день приезда в большой, прекрасно освещенной зале, увешанной ткаными коврами прошлого столетия, его вдруг заставили присутствовать не только при спектакле, но даже и при прологе, сочиненном в честь его. Все это сошло как нельзя лучше, и вся труппа но окончании представления должна была представиться принцу, который сумел каждого о чем-нибудь ласково спросить, каждому сказать что-нибудь приятное. Вильгельм как автор удостоился особенного внимания и получил свою долю одобрения.

О прологе никто, в частности, не расспрашивал; через несколько дней казалось, как будто он никогда и представлен не был, только Ярно как-то заговорил о нем с Вильгельмом и очень толково хвалил его, прибавив, впрочем: «Жалко, что вы пустыми орехами играете на пустые орехи». Много дней сряду выражение это не выходило из головы у Вильгельма: он не знал, как истолковать его, к какому выводу прийти.

Между тем труппа каждый вечер играла настолько хорошо, как могла, и делала все возможное, чтобы привлечь к себе внимание общества. Незаслуженное одобрение ободряло их, и они в своем старом замке стали воображать не на шутку, что все это общество ради их толпится здесь, что собственно их представления привлекают стольких приезжих, что они-то и составляют центр, около которого и для которого все обращается.

Один только Вильгельм к великой досаде своей замечал противное. Хоть принц все первые представления и высиживал с начала до конца на своем кресле с величайшей добросовестностью, но мало-помалу стал приличным образом уклоняться от этих развлечений. Именно те, которых Вильгельм из разговоров с ними знал за наиболее разумных, с Ярно во главе заглядывали в зал театра только на мгновенье – все остальное время они сидели в приемной, играли или как будто разговаривали о делах.

Вильгельм очень досадовал на то, что при самых постоянных усилиях ему все же не удавалось добиться желанного одобрения. При выборе пьес, при переписке ролей, при частых репетициях, как и во всем остальном, он ревностно помогал Мелина, который, втайне сознавая собственную несостоятельность, наконец предоставил ему действовать совершенно свободно. Свои роли Вильгельм запоминал старательно и выполнял их тепло и живо и настолько прилично, насколько дозволяло ему то ограниченное образование, которое он сам себе дал.

Постоянное внимание барона, однако же, способствовало тому, что вся остальная труппа по-прежнему оставалась убежденною в своем успехе: барон продолжал уверять ее, что она производит сильное впечатление, особенно после исполнения одной из его собственных пьес. Он сожалел только о том, что принц исключительно расположен к французскому театру, а часть его свиты, к которой принадлежал и Ярно, напротив того, отдавала страстное предпочтение «чудовищам английской сцены»[23].

Если, таким образом, искусство наших актеров и не слишком обращало на себя внимание, не вызывало особенного одобрения, зато к их личным свойствам зрители и зрительницы не оставались совсем равнодушными. Уже выше упоминали мы, что актрисы тотчас по приезде были замечены молодыми офицерами; впоследствии, однако, были они счастливее и стали делать более важные завоевания. Но мы об этом умолчим и заметим только, что Вильгельм день ото дня более и более нравился графине, точно так же, как и в нем начинало пробуждаться тихое влечение к ней. Она не могла от него отвести глаз, когда он был на сцене, и он вскоре стал играть и декламировать, по-видимому, только для нее. Невыразимое удовольствие испытывали они, когда смотрели друг на друга, и в невинности своей вполне отдавались ему, не питая в душе своей никаких более сильных желаний, не заботясь ни о каких последствиях. Как