Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

два неприятельских форпоста спокойно и весело переговариваются друг с другом через разделяющую их реку, не думая о происходящей между ними войне, так графиня обменивалась с Вильгельмом многозначительными взглядами через непополнимую бездну происхождения и общественного положения, которая их разделяла, и каждый на своей стороне полагал, что может безопасно предаваться своим чувствам.

Баронесса между тем обратила внимание на Лаэрта, который ей особенно понравился, как бодрый и веселый юноша. Как враждебно ни относился Лаэрт к женщинам вообще, он бы, однако же, конечно, не пренебрег мимолетным приключением и, может быть, даже увлекся бы против воли любезностью и заискиваниями баронессы, если бы барон случайно не оказал ему хорошую или, коли хотите, дурную услугу, ознакомив его поближе с образом мыслей и наклонностями этой дамы.

Именно когда однажды Лаэрт стал громко выхвалять ее и выставлять в образец всем женщинам, барон заметил шутя: «Уж я вижу, в чем тут дело: милая подруга наша залучила еще одного в свою конюшню». Это несчастное сравнение, слишком ясно намекавшее на опасные ласки цирцеи, очень раздосадовало Лаэрта, и он не мог спокойно слушать барона, который безжалостно продолжал: «Каждый новый знакомый ее воображает себе, что она с ним первым такая любезная, ну и крепко ошибается, потому что мы все в свое время по той же дорожке бегали. Мужчина зрелых лет, юноша или мальчик – кто бы он ни был – должен предаться ей на некоторое время и страстно ухаживать за нею. Но счастливцу, только что вошедшему в сад волшебницы и охваченному всеми блаженствами искусственной весны, не может быть ничего неприятнее, как, жадно внимая соловьиной песне, вдруг услышать хрюканье одного из его предшественников, обращенного волшебницей в свинью».

Лаэрт после этого открытия от души устыдился того, что дал еще раз возможность суетному тщеславию обмануть себя и через это хоть на каплю изменить свое постоянное мнение о женщинах. После этого он не стал обращать на нее никакого внимания, сблизился со шталмейстером, старательно бился с ним каждый день на рапирах и ходил на охоту, а к репетициям и представлениям начал относиться как к чему-то совсем побочному.

Граф и графиня иногда по утрам призывали к себе кое-кого из труппы, так как все они имели повод относиться к незаслуженному счастью Филины с завистью. Граф часто целые часы проводил за туалетом в обществе своего любимца, педанта, который благодаря этому обстоятельству был мало-помалу одет заново с головы до ног и даже получил в подарок часы и табакерку. Иногда и вся труппа, и отдельные лица из нее приглашались после обеда в общество своих высоких покровителей. Все актеры считали это для себя за великую честь и не замечали, что в это же время господа приказывали слугам и егерям приводить к себе в комнату собак или выводить на двор лошадей.

Вильгельму заметили, что ему бы следовало похвалить Расина как любимого писателя принца и тем заслужить выгодное мнение о себе. Случай к тому представился во время одного из таких послеобеденных приемов, на который был приглашен и Вильгельм. Принц спросил его, охотно ли читает он и великих французских драматургов; Вильгельм поспешил ответить утвердительно. Он при этом не заметил, что тот, задавши ему этот вопрос и не ожидая его ответа, уже готовился обратиться к кому-то другому, он вынудил его к продолжению беседы, почти заступил ему дорогу и продолжал говорить, что высоко ценит французский театр, с восторгом читает произведения великих писателей и особенно с искреннею радостью узнал, что принц отдает полную справедливость таланту великого Расина.

– Могу представить, – продолжал Вильгельм, – в какой степени должны знатные и высокопоставленные люди ценить талант писателя, умеющего так верно и так превосходно изображать те высшие условия, среди которых они живут. Корнель, если я смею так выразиться, выводил на сцену великих людей, а Расин – знатных особ. Читая его произведения, я всегда представляю поэта, живущего при блестящем дворе, пред лицом великого короля, в постоянном общении с лучшими людьми своего времени и проникающего в те тайны человечества, какие скрываются за дорогими ткаными обоями. Изучая его «Британника» и «Беренику», я точно самого себя воображаю при дворе, посвященным и в крупные, и в мелкие проявления домашней жизни этих земных богов, и глазами тонкочувствующего француза вижу перед собою в естественном виде, со всеми недостатками и скорбями их, королей, которых боготворит целая нация, придворных, которым завидуют тысячи. Анекдот о том, будто Расин умер от горя, что Людовик XIV не взглянул на него, дал ему почувствовать свое неблаговоление, служит мне ключом ко всем его произведениям. Возможно ли, чтобы поэт с таким большим дарованием, жизнь и смерть которого зависят от взгляда, брошенного на него королем, не писал пьес, достойных одобрения государя?

В это время подошел и Ярно и с изумлением слушал нашего друга. Принц, ничего не ответивши Вильгельму и выразив одобрение свое только ласковым взглядом, повернулся к другому, а между тем нашему другу, еще не знавшему, что в подобных случаях продолжение беседы и исчерпывание сюжета разговора неприличны, очень хотелось высказать еще многое и показать принцу, что он не без пользы и не равнодушно читал его любимого поэта.

– Скажите, пожалуйста, – сказал ему Ярно, отводя его в сторону, – разве вы не читали еще ни одной пьесы Шекспира?

– Нет, – отвечал Вильгельм, – я перестал заниматься театром именно в то время, когда эти пьесы стали приобретать известность в Германии[24], и не знаю, радоваться ли мне тому, что я случайно теперь снова принялся за это, в юные годы любимое, занятие мое. Впрочем, все то, что я слышал об этих пьесах, не возбуждало во мне желания ближе ознакомиться с этими странными чудовищами, которые, по-видимому, переступают за пределы всякого вероятия и всякой благопристойности.

– А я все же советовал бы вам попытаться, – сказал Ярно, – ведь не может повредить человеку, чтο он собственными глазами взглянет на что-нибудь даже и очень странное. Я вас ссужу двумя-тремя томами, и вы лучше всего распорядитесь своим временем, если тотчас отделаетесь от всего остального и среди уединения вашего старого замка заглянете в волшебный фонарь этого неведомого мира. Грешно вам терять время на то, чтобы этих обезьян делать более похожими на людей и этих собак учить танцеванью. Выговариваю вперед только одно условие: вас не должна отталкивать форма этих произведений, во всем остальном я могу понадеяться на ваш здравый вкус.

Лошади были между тем поданы к крыльцу, и Ярно вместе с другими гостями отправился на охоту. Вильгельм грустно