Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

посмотрел ему вслед: ему бы хотелось еще много говорить с этим человеком, который дал ему новые идеи, хоть и в довольно грубой форме, но все же идеи, в которых он так нуждался.

Случается, что человек, приближаясь к развитию своих сил, способностей и понятий, становится в затруднительное положение, из которого его легко бы мог выручить добрый друг. Он походит на путника, который близехонько от гостиницы попал в воду. Успей кто-нибудь ухватить его вовремя и вытащить на берег, дело ограничилось бы тем, что он бы промок, а между тем ему без этого самому приходится выбираться на противоположный берег и делать трудный и большой обход, чтобы добраться до цели своего путешествия.

Вильгельм начал чуять, что в свете все совершается иначе, нежели он представлял. Он взглянул вблизи на важную и многозначительную жизнь знатных и великих мира и удивился, какую легкую приличную внешность умели они придавать ей. Войско на походе с царственным героем во главе, окруженным столькими воинами-сподвижниками, масса отовсюду прибывающих почитателей – все это еще более воспламенило воображение Вильгельма. В этом настроении получил он от Ярно обещанные книги и вскоре, как этого следовало ожидать, охваченный потоком этого великого гения, позабылся и потонул в необозримом море.

Глава IX

Отношения барона и актеров много раз менялись за время пребывания их в замке. Сначала они были очень приятны и для той и для другой стороны: когда барон в первый раз в жизни увидал одну из своих пьес (уже являвшуюся прежде на домашней сцене) в руках настоящих актеров, на пути к приличному исполнению, он все время был в превосходном расположении духа, был щедрым и у всех галантерейных торговцев покупал актрисам разные маленькие подарки, а актерам умел добывать не в счет бутылки шампанского, зато и они не жалели труда со своей стороны, и Вильгельм много потратил стараний на запоминание великолепных речей благородного героя, роль которого выпала на его долю. Однако мало-помалу закрались в их отношения и некоторые неприятности. Предпочтение, оказывавшееся бароном некоторым из актеров, день ото дня становилось заметнее и, конечно, должно было раздражать остальных. Он старался возвышать и отличать исключительно своих любимцев и этим внес в труппу зависть и раздор. Мелина, который и без того не умел выпутываться из затруднений, увидел себя в самом неприятном положении. Восхваляемые бароном принимали похвалы без особенной благодарности, а те, которых он отодвигал на задний план, старались всеми силами выказать свою досаду и делали своему некогда высокопочитаемому покровителю пребывание в среде их так или иначе неприятным; обильную пищу получило их злорадство, когда замок вдруг был взволнован стихотворением, которого автор оставался неизвестным.

Уже и до того времени поговаривали в замке, но довольно деликатно, об отношениях барона к комедиантам, выдумывали о нем разные истории, подкрашивали вымыслом разные бывшие случаи, облекали их в веселую и интересную форму. Наконец стали уж рассказывать, что между ним и некоторыми из актеров проявилось нечто вроде зависти по ремеслу, так как эти актеры воображали себя писателями, и это-то сказание легло в основу стихотворения, о котором мы упомянули выше и которое выражено было в следующих словах:

Я, бедняк-горемыка, завидую вам,

Мой почтенный барон: вашим сильным связям,

Положенью на службе и в свете,

Всем богатствам, что к вам перешли от отца, —

Этим замкам, поместьям, полям без конца,

По которым вы мчитесь в карете.

Мне сдается, барон, что бывает и в вас

Тоже зависть ко мне, горемыке, подчас,

Потому что природа со мною

Обошлася как мать: хоть того я лишен,

Чем владеете вы, но зато наделен

И умом, и свободной душою.

Что ж, коли уж судьбой предназначено так,

Бросим зависть: пускай и богач, и бедняк

При своем остаются без злобы.

Мест не след нам менять: вы, почтенный барон,

Не старайтесь взойти на скалу Геликон,

Я – в чертоги высокой особы[25].

Мнение относительно этих стихов, ходивших по рукам в нескольких очень неразборчиво написанных экземплярах, было очень различно, никто даже и предположительно не мог указать на сочинителя их, и когда многие из злорадства стали их расхваливать, Вильгельм восстал против этого.

– Мы, немцы, – воскликнул он, – заслуживали бы того, чтобы наши музы вечно оставались в том пренебрежении, в котором они так долго томились, потому что мы не умеем ценить сановитых людей, которые входят так или иначе в сношения с нашей литературой! Происхождение, общественное положение и достаток нимало не препятствуют ни развитию гения, ни усовершенствованию вкуса. Чужие народности доказали нам это: между лучшими умами их много знатных. Если до сих пор в Германии почиталось за чудо, когда человек высокого происхождения посвящал себя наукам, если до сих пор немного знаменитых имен становились еще более знаменитыми вследствие своей склонности к искусствам и наукам и, напротив того, многие выходили из мрака и являлись неведомыми звездами на горизонте, то ведь не всегда же будет так, и, если я не ошибаюсь, высший класс народа уже на пути к тому, чтобы пользоваться своими преимуществами и для приобретения в будущем лучшего из венцов – венца муз. Вот почему мне более всего бывает неприятно слышать, как не только простой горожанин часто смеется над дворянином, умеющим ценить поэзию, но даже и знатные люди с необдуманною ветреностью и ничем не оправдываемым злорадством устраняют своего брата с такого пути, на котором каждого ожидают довольство и честь.

Последнее замечание, по-видимому, относилось к графу, о котором Вильгельм слышал, что он находит стихи действительно хорошими. Этому господину, конечно, было очень приятно воспользоваться этим обстоятельством, чтобы всячески мучить своего родственника барона, над которым он постоянно любил подшучивать по-своему. Каждый делал свои догадки о том, кто мог написать это стихотворение, и граф, не любивший никому уступать в проницательности, напал на мысль, зa которую готов был горой стоять, – именно, что автором мог быть только его педант, который, по мнению графа, был вообще человеком тонкого ума и в котором он уже давно заметил некоторый поэтический дар. Чтобы доставить себе истинное удовольствие, граф приказал однажды утром позвать к себе этого актера и заставил его по-своему прочесть стихотворение в присутствии Ярно, графини и баронессы. За это его похвалили и наградили подарком, а на вопрос графа, не имеется ли у него в