Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

часть ночи и все следующее утро Вильгельм провел в том, что тщательно придавал стихотворную форму диалогу и песням. Он уже почти подводил дело к концу, когда позвали его в новый замок, где сказали ему, что господа сидят за завтраком и желают с ним переговорить. Он вошел в залу; баронесса опять-таки первая вышла ему навстречу и под предлогом, будто с ним здоровается, секретно шепнула ему: «Не говорите сами ничего о вашей пьесе, отвечайте только на вопросы».

– Я слышал, – сказал граф, – что вы старательно работаете над моим прологом, который я хочу поставить на сцене в честь принца. Я одобряю, что вы хотите вывести в нем Минерву, и вот думаю, как бы нам повернее и получше составить костюм богини. Для этого я приказал принести из библиотеки моей все книги, в которых есть изображение Минервы.

В то же мгновение вошли в залу слуги с большими корзинами, полными книг всех форматов. Монфокон[22], изображения древних статуй, слепков и монет, всевозможные сочинения по мифологии – все это было пересмотрено, и всюду сравнены между собою изображения богини. Но и этим еще не удовольствовались. Превосходная память помогла графу воспроизвести всех тех Минерв, которых когда-либо случалось ему видеть на заголовках книг, на виньетках и т. п. На этом основании приказывал он приносить себе из библиотеки то ту, то другую книгу, так что наконец около графа воздвиглись целые кучи книг. Наконец, когда уж он не мог припомнить ни одной Минервы более, он воскликнул, смеясь: «Ну уж теперь ручаюсь, что во всей библиотеке не осталось более ни одной Минервы, и может быть, еще в первый раз случается библиотеке в такой степени страдать полнейшим отсутствием изображений покровительницы-богини». Всему обществу очень понравилась эта острота, и особенно без всякого удержу смеялся Ярно, который постоянно подстрекал графа таскать из библиотеки более и более книг.

– Теперь, – сказал граф, обращаясь к Вильгельму, – главное дело вот в чем: какую именно богиню имеете вы в виду, Минерву или Палладу? Богиню искусств или войны?

– Не лучше ли бы, ваше сиятельство, – отвечал Вильгельм, – если бы мы в этом отношении не совсем ясно высказались и, так как в мифологии она является лицом двойственным, сохранили бы за нею и в прологе ту же двойственность. Она возвещает о приходе воина, но лишь для того, чтобы успокоить народ; она восхваляет героя и, в особенности обращая внимание на его человечность, поборет насилие и восстановит в народе радость и тишину.

Баронесса, опасавшаяся, что Вильгельм, пожалуй, проговорится и выдаст себя, поспешила выдвинуть вперед закройщика графини, который должен был подать свое мнение насчет того, как следует наилучшим образом сшить такое античное платье. Этот человек, опытный в изготовлении разных маскарадных костюмов, сумел очень легко устроить это дело, и так как роль небесной девственницы взяла на себя, несмотря на свою уже приходившую к концу беременность, госпожа Мелина, то портной был отправлен к ней снимать с нее мерку, а графиня, несмотря на неудовольствие ее камер-юнгферы, выбрала из гардероба своего те платья, из которых следовало сшить костюм Минервы.

Ловко сумела потом баронесса опять устранить Вильгельма и вскоре известила его, что она озаботилась уже и о других сторонах дела. Она прислала к нему музыканта, заведывавшего домашней капеллой графа, чтобы тот некоторые номера сочинил, другие бы подобрал из своего музыкального запаса. И все пошло как по маслу; граф более уже не справлялся о пьесе, а все свое внимание обратил исключительно на ту транспарантную декорацию, которою думал под конец представления поразить зрителей. Благодаря его собственной изобретательности и искусству его кондитера, придумано было действительно весьма хорошее освещение, потому что во время странствований своих видал он множество подобных торжеств, привез с собою много картин и гравюр и умел с большим вкусом устраивать все, что касалось этого дела.

Между тем Вильгельм успел окончить свою пьесу, роздал всем роли, взялся за свою, а капельмейстер графа, который знал толк и в танцах, принялся за устройство балета. И так все, по-видимому, шло на лад. Встретилось только одно совершенно неожиданное препятствие, грозившее оставить весьма заметный пробел в представлении: Вильгельм ожидал громадного эффекта от фанданго Миньоны и был поэтому крайне удивлен, когда она, с обычною своею сухостью, отказалась плясать, говорила, что она теперь уж принадлежит ему вполне и уж никогда более не выйдет на сцену. Он старался ее всячески уговорить и перестал настаивать только тогда, когда она горько расплакалась, бросилась к ногам его и воскликнула: «Милый отец! Не выходи и ты на подмостки!» Вильгельм не обратил внимания на этот намек и стал обдумывать, каким бы образом придать сцене иной, интересный оборот.

Филина очень шумно радовалась тому, что ей выпала на долю роль одной из поселянок, которая должна была в хороводе петь соло и обращаться в стихах к хору. Впрочем, вообще все совершалось по ее желанию; у ней была особая комната, она постоянно находилась при графине, которую забавляла своими обезьяньими штуками, и получала за это почти каждый день по подарку. Для предстоявшей пьесы изготовлено было и ей новое платье; а так как натура у нее была легкая и переимчивая, то она из обращения с дамами скоро успела выработать себе хорошие манеры и уменье держаться в свете. Шталмейстер все более и более за нею ухаживал, офицеры тоже не уступали ему в заботах о ней, и вот среди такого обилия в поклонниках вздумалось ей вдруг разыграть скромницу и очень ловко принять на себя недоступно-гордый вид. Холодная и проницательная, она в течение недели узнала слабости всех и каждого в целом доме, так что, если бы вздумала действовать обдуманно, ей бы не трудно было здесь составить себе счастье. Но она пользовалась и в этом случае своими преимуществами только для того, чтобы позабавиться, весело провести время и быть дерзкой, когда это не представляло для нее опасности.

Роли наконец были разучены, назначена и генеральная репетиция. Граф хотел сам на ней присутствовать, и графиня уже начинала опасаться за то, как ему понравится пьеса. Баронесса тайком призвала к себе Вильгельма, и по мере приближения времени репетиции все приходили в большее и большее смущение, так как от основной мысли графа почти ничего не осталось. Ярно, зашедший в это время к баронессе, был посвящен в их общую тайну; это его очень обрадовало, и он охотно предложил свои услуги дамам.

– Очень было бы оно нехорошо, баронесса, – сказал он, – если бы вы из этого дела не сумели