Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

было захвачено с собою и годилось в дело, а остальное стали изготовлять при помощи нескольких искусных людей из графской прислуги. Вильгельм также принял участие, определял перспективу, выводил очертания и внимательно следил за тем, чтобы все вообще было исполнено хорошо. Граф, часто приходивший взглянуть на работу, оставался очень доволен ею, показывал и указывал, что следовало исправить, и выказал при этом чрезвычайно глубокие сведения во всех искусствах.

После всего этого принялись серьезно за репетиции, и достаточно было бы у них для этого и времени, и охоты, если бы только не мешали им приезжие гости: каждый день прибывало их в замок множество, и все хотели непременно взглянуть на труппу.

Глава V

В течение нескольких дней барон все подавал Вильгельму надежду на то, что он будет отдельно представлен графине.

– Я так много насказал этой прекрасной даме о ваших умных и чувствительных произведениях, – сказал барон, – что она не дождется той минуты, когда ей можно будет поговорить с вами и кое-что попросить вас прочесть. Будьте же готовы явиться к ней по первому зову; первое спокойное утро – и она вас непременно пригласит к себе.

Барон даже указал на ту пьесу, которую следовало Вильгельму прочесть прежде всего, чтобы зарекомендовать себя. При этом он сообщил Вильгельму большое сожаление графини, что он приехал в такое неспокойное время, вследствие чего ему приходится помещаться так дурно, вместе с остальною труппою, в старом замке.

После этого Вильгельм обратил все свое внимание на ту пьесу, которая должна была дать ему ход в большом свете. «До сих пор, – сказал он сам себе, – ты работал в тиши для себя, слышал одобрение только от немногих друзей. Одно время ты даже отчаивался в таланте своем, и тебе все еще приходится тревожно думать, идешь ли ты по надлежащему пути и не больше ли у тебя охоты, нежели таланта к сцене. В кабинете, где нет никакой иллюзии, перед лицом таких опытных знатоков первый опыт представляется более опасным, чем где-либо, но все же мне бы так хотелось присоединить это новое наслаждение к моим прошедшим радостям и расширить мои надежды на будущее!»

Затем Вильгельм взял некоторые из своих произведений, перечел их как можно внимательнее, исправил кое-что, вслух продекламировал, чтобы достигнуть также совершенства в дикции и выражении, и, когда однажды утром его позвали к графине, он положил в карман то из своих произведений, которое лучше всех остальных умел прочесть и которым надеялся заслужить себе самую громкую похвалу. Барон уверил его, что графиня будет одна, с короткой приятельницею своей. Когда он вошел в комнату, навстречу ему вышла баронесса фон Ц., приняла его очень ласково, изъявила удовольствие по случаю знакомства с ним и представила его графине, которую в то время причесывали. Графиня встретила его приветливыми словами и взглядами, но к досаде своей Вильгельм увидел, что у ее стула стоит на коленях и всячески дурачится Филина.

– Это милое дитя, – сказала баронесса, – пело нам много разных песенок. Пусть же она окончит нам ту, которую начала, чтобы мы ничего не потеряли из нее.

Вильгельм слушал пение с большим терпением и в то же время от души желал, чтобы парикмахер ушел прежде, чем он начнет читать. Ему предложили чашку шоколаду, причем баронесса сама подала ему сухари. Несмотря на эту любезность, завтрак ему, однако, не пришелся по вкусу: слишком уж хотелось поскорее прочесть прекрасной графине что-нибудь такое, чем бы он мог ее заинтересовать, понравиться ей. Филина тоже представлялась тут большой помехой: она уж много раз докучала ему как слушательница. С сердечной тоской смотрел он на руки парикмахера и с минуты на минуту ожидал, что тот вот-вот окончит воздвигаемое здание.

Между тем пришел граф и стал рассказывать, каких гостей следует ожидать сегодня, как распределить день, и говорить о разных других домашних делах. Едва успел он выйти, как несколько офицеров, которые должны были уехать из замка еще до обеда, прислали к графине просить позволения с нею повидаться. Прическа ее к тому времени была уже окончена, и она приказала впустить к себе этих господ.

Баронесса между тем всячески старалась занять нашего друга, усиливалась оказать ему особенное уважение, и он относился к ней очень почтительно, хоть и несколько рассеянно. От времени до времени он ощупывал свою рукопись в кармане, считал минуты и готов уже был выйти из терпения, когда, в довершение всего, в комнату введен был галантерейный торговец, который стал безжалостно открывать одну за другою свои папки, ящики, шкатулки и выставлять на показ различные сорта своих товаров со свойственною этого рода людям навязчивостью.

Стали прибывать новые лица. Баронесса посмотрела на Вильгельма и пошепталась с графиней; тот это заметил, но понял только тогда, как вернулся домой, после тщетного и тревожного ожидания, продолжавшегося целый час. Он нашел у себя в кармане прекрасный английский бумажник. Баронесса сумела потихоньку положить ему эту вещь в карман, а тотчас после его возвращения домой пришел к нему маленький арап графини и передал прекрасно вышитый камзол, не сказав, однако, вполне ясно, от кого именно прислан был этот подарок.

Глава VI

Смесь различных ощущений, от досады до благодарности, окончательно расстроила его на целый день, и только уж под вечер был он снова в состоянии приняться за дело, когда Мелина открыл ему, что граф говорил с ним о прологе, который следовало представить на сцене в самый день приезда принца и в его честь. Графу хотелось олицетворить здесь все качества этого великого героя и друга человечества; эти добродетели должны были вместе явиться на сцену, произнести хвалу ему, а потом обвить цветами и увешать лавровыми венками его бюст, причем должен был под бюстом ярко заблистать его вензель, украшенный короной. Граф поручил директору труппы озаботиться стихотворною и другими сторонами постановки пролога, и Мелина выразил надежду, что Вильгельм охотно поможет ему в том, что для него так легко.

– Как! – воскликнул с досадою Вильгельм. – Неужели у нас нет ничего, кроме портретов, вензелей и аллегорических фигур, чтобы почтить принца, который, по моему мнению, заслуживает совсем иной хвалы? Ну может ли разумному человеку быть лестно, что его выставят en effigie перед публикой и что его имя будет намалевано на масляной бумаге? Очень я боюсь, что аллегории, особенно при нашем гардеробе, дадут повод к разного рода двусмысленностям и насмешкам. Коли вы хотите мастерить этот пролог, то я не имею ничего против этого, только