Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

самого! Он боится, что это видение предвещает ему какое-нибудь несчастие, может быть, даже смерть, вот почему он теперь и стал таким ручным! Так обыкновенно поступают все люди, когда им приходится думать о том конце, которого никто еще не избег, да и не может избегнуть. Вы только молчите! Так как я надеюсь, что он еще долго проживет, то мы по крайней мере при этом удобном случае так обработаем его, чтобы он ни жене своей, ни домашним не был больше в тягость.

И вот они оба стали при каждом удобном случае в присутствии графа говорить о предзнаменованиях, видениях и т. п. Ярно разыгрывал роль неверующего, подруга его тоже, и они зашли так далеко, что граф наконец отвел однажды Ярно в сторону, стал укорять его в неверии и старался убедить в возможности и действительности всех подобных историй своим собственным примером. Ярно прикинулся пораженным, сомневающимся и наконец убежденным, но тотчас же после того стал более, чем когда-либо, во время ночных свиданий своих с баронессой издеваться над слабоумием светского человека, который изменил своим дурным привычкам и свойствам благодаря пугалу-привидению и которого следует хвалить только за то, что он с таким присутствием духа выжидает предстоящего несчастия или даже смерти.

– Но уж, конечно, неспособен был бы он выжидать также спокойно самых естественных последствий, которые бы могло иметь это видение! – воскликнула баронесса с тою обычною веселостью, к которой она способна была переходить тотчас же после того, как какая-нибудь забота переставала тяготить ее.

Ярно был щедро вознагражден за труды, и они вдвоем стали изобретать новые ковы, чтобы еще более дурачить графа и еще более возбудить и укрепить в графине ее склонность к Вильгельму.

С этою целью графине рассказали всю историю. Она, по-видимому, была сначала недовольна, но с этого времени сделалась задумчивее и в минуты спокойствия обдумывала, развивала и разрисовывала себе сцену, которая была для нее подготовлена.

Начавшиеся в это время со всех сторон приготовления не оставляли уже никакого сомнения в том, что армии вскоре двинутся далее и что принц тоже переменит свою главную квартиру; поговаривали даже, что и граф уедет из своего имения и вернется на житье в город. Наши актеры могли из этих слухов легко вывести заключение о том, что их ожидало, но из всех них один только Мелина принял меры в этом отношении, остальные же думали только о том, чтобы, пока не настал конец, повеселиться как можно больше.

Вильгельм был в это время занят особенным образом. Графиня пожелала, чтобы он доставил ей списки своих произведений, и он смотрел на это желание милой женщины как на прекраснейшую награду свою.

Юный автор, еще не видавший произведений своих в печати, обращает в этих случаях самое тщательное внимание на красивое и изящное переписывание их. Это как бы золотой век авторства; видишь себя перенесенным в те века, когда печать еще не наводняла мир таким множеством бесполезных произведений, когда только достойнейшие произведения ума человеческого переписывались и хранились благороднейшими из людей, и как легко от этих мечтаний переходишь к ложному заключению, что тщательно написанная рукопись есть также достойное произведение ума, заслуживающее того, чтобы знаток и покровитель наук владел им и выставлял его напоказ перед всеми!

В честь принца, которому предстоял в скором времени отъезд из замка, было устроено еще одно большое пиршество. Много было на него приглашено дам из соседних поместий, и графиня заранее оделась. На ней на этот раз платье было богаче ее обыкновенной одежды. Прическа и головной убор были также изысканнее обыкновенного; она украсила себя всеми своими бриллиантами. Баронесса также сделала все возможное, чтобы одеться со вкусом и великолепием.

Филина, заметив, что обе дамы скучают в ожидании гостей, предложила им послать за Вильгельмом, который хотел передать графине свою оконченную рукопись и прочесть ей еще некоторые мелочи. Оп явился и был поражен наружностью и грацией графини, которая в своем наряде казалась еще прекраснее. По желанию дам он стал читать им, но читал так рассеянно и так дурно, что не будь слушательницы так снисходительны к нему, они бы скоро отпустили его.

Каждый раз, как он взглядывал на графиню, ему казалось, что электрическая искра пробегает перед его глазами, и наконец он уж едва мог переводить дух. Прекрасная дама всегда ему нравилась, но в эту минуту ему казалось, что он еще никогда не видал ничего более совершенного, и вот что приблизительно составляло содержание тех тысяч мыслей, которые роились к его голове: «Как глупы все эти поэты и так называемые чувствительные люди, когда они восстают против нарядов и роскоши и хотят видеть женщин всех сословий лишь в простом платье, наиболее сообразном с природою! Они бранят наряд, не соображая, что он, бедный, не виноват в недовольстве, которое возбуждает в нас вид пышно и причудливо одетой некрасивой или безобразной женщины. Но мне бы хотелось собрать сюда знатоков со всего света и спросить их: желают ли они убавить хоть что-нибудь из этих складок, лент, кружев, этих буффов, локонов и блестящих камней? Не побоялись ли бы они нарушить то приятное впечатление, которое так просто и естественно представляется им здесь? Да, именно – естественно. Если Минерва появилась, кажется, во всеоружии из головы Юпитера, то эта богиня, во всем своем уборе, вышла легкими ножками из какого-нибудь цветка».

Вильгельм часто взглядывал на графиню во время чтения, как бы желая навеки закрепить в себе это впечатление, и не раз сбивался, нимало не смущаясь этим, хотя в другое время способен был в отчаянии считать позорным пятном всего чтения всякую ошибку в букве или слове.

Ложный слух о прибытии гостей прервал это занятие. Баронесса вышла из комнаты, а графиня, собираясь запереть свой письменный стол, взяла шкатулку, которой хранились ее кольца, и надела еще несколько себе на пальцы.

– Мы вскоре должны будем расстаться! – сказала она, опустив глаза на шкатулку. – Примите же это в воспоминание о добром друге, который от всей души желает вам всего лучшего. – И она вынула осыпанное каменьями кольцо, в котором под стеклом искусно сплетен был из волос небольшой герб.

Она подала кольцо Вильгельму, который, приняв, не знал, что ему делать и что сказать, и стоял словно вкопанный. Графиня заперла свой письменный стол и села на софу.

– А мне неужели уйти с пустыми руками! – сказала Филина, опускаясь на колени по правую руку от графини. – Ведь вот подумаешь: человек в другое время бывает некстати разговорчив, а теперь даже